Режиссер из 45г II - Сим Симович

моста через цензуру. Весь этот мир, состоящий из склеек, экспозиций и политических рисков, остался там, за тяжелыми дверями «Мосфильма». Здесь и сейчас существовали только они.

— О чем ты так серьезно молчишь? — Алина чуть потянула его за руку, заглядывая в лицо. Она была в своем любимом берете, сдвинутом набок, и в пальто, которое казалось ей чуть великоватым, отчего она выглядела еще более хрупкой и беззащитной.

Володя встряхнул головой, отгоняя остатки дневных забот. Он посмотрел на неё и вдруг почувствовал, как внутри него разливается какая-то мальчишеская, беспричинная легкость.

— Я молчу о том, Аля, что ты катастрофически нарушаешь композицию этого бульвара, — серьезно произнес он, останавливаясь.

— Это еще как? — она удивленно приподняла брови.

— Ну посмотри сама. Здесь всё такое… солидное. Старые деревья, гранитные парапеты, почтенные дворники. А ты идешь и сияешь. Это создает недопустимый пересвет в кадре. Мне как режиссеру невыносимо это видеть.

Алина рассмеялась — её смех, чистый и звонкий, распугал воробьев, облепивших ближайшую скамейку.

— Ах вот оно что! Режиссер проснулся? А я думала, мы сегодня просто гуляем.

— Мы и гуляем. Но я, как человек широкой души, не могу просто идти. Мне нужно… — он огляделся и вдруг вскочил на невысокий каменный парапет, отделяющий аллею от газона. — Мне нужно соответствовать моменту!

Он расправил плечи, принял комично-героическую позу и, театрально приложив руку к сердцу, продекламировал, глядя на неё сверху вниз:

— На полярных морях и на южных,

По изгибам зеленых зыбей,

Меж базальтовых скал и жемчужных

Шелестят паруса кораблей!

— Володя, слезь сейчас же, люди смотрят! — Алина, раскрасневшаяся и смеющаяся, пыталась стянуть его за край пиджака, но он только выше задрал подбородок.

— Пусть смотрят! Пусть знают, что Николай Гумилев писал это специально для того, чтобы я сегодня на Тверском бульваре признался: я — капитан самого быстрого корабля в мире! И мой корабль пришвартовался прямо у твоего берета.

Он спрыгнул вниз, едва не сбив её с ног, и подхватил под локоть, увлекая дальше по аллее. Его дурашливость была его щитом и его подарком ей. Он видел, как разглаживается морщинка у неё между бровей, как уходит усталость из её глаз, и это было для него важнее любого удачного дубля.

— Ты совершенно невыносим, — выдохнула она, поправляя берет. — Откуда ты вообще помнишь эти стихи? На фронте читал?

— На фронте, Аля, я читал устав и этикетки на консервах, — соврал он, хотя в памяти всплывали лекции по литературе из его «прошлого» 2025 года. — Но когда я увидел тебя, все эти слова сами собой начали всплывать в голове. Это побочный эффект влюбленности, медики называют это «хроническим стихоблудием».

Они дошли до памятника Пушкину. Володя остановился, галантно поклонился бронзовому поэту и, понизив голос до заговорщицкого шепота, продолжил:

— Ты знаешь, Александр Сергеевич мне вчера шепнул, что завидует мне. Он сказал: «Володя, я писал про ножки, про локоны, про мимолетные виденья… Но я никогда не видел художницу, которая может нарисовать небо так, что хочется пить воду прямо с холста».

— Врешь ты всё, — Алина легонько ударила его сумочкой по плечу, но её улыбка была такой светлой, что Володя на мгновение забыл, как дышать.

— Вру, конечно, — легко согласился он. — Но разве правда имеет значение, когда вечер такой золотой? Посмотри на эти звезды.

Он указал на небо, где сквозь дымку города уже проступали первые огоньки.

— Послушай, если звезды зажигают —

Значит — это кому-нибудь нужно?

Значит — кто-то хочет, чтобы они были?

Значит — кто-то называет эти плевочки

жемчужиной?

Он читал Маяковского не так, как это делали на трибунах — громко и рублено. Он читал нежно, почти интимно, обращаясь только к ней. В этот момент дурашливость куда-то ушла, оставив место той глубокой, почти болезненной искренности, которая всегда пугала его самого.

Алина замерла, глядя на него. Вечерний свет фонаря дрожал в её глазах, превращая их в два бездонных озера. Она осторожно протянула руку и коснулась его щеки.

— Ты удивительный, Володя. Иногда я думаю, что ты… ты всё чувствуешь острее, чем другие. Будто у тебя кожи нет.

— Это просто простуда, — быстро отшутился он, пугаясь собственной серьезности. — Температура поднялась до сорока градусов нежности. Требуется срочная госпитализация в твои объятия.

Он обнял её, чувствуя, как она доверчиво прижимается к нему. Они стояли так посреди бульвара, и мимо проходили люди, проезжали редкие машины, звенел где-то вдали трамвай «Аннушка», но для них время остановилось. Володя чувствовал запах её волос — тонкий аромат мыла и карандашного грифеля — и понимал, что ради этого момента он готов сражаться с тысячью Беловых.

— Аля, — шепнул он ей в макушку. — Давай пообещаем друг другу. Что бы ни случилось… какой бы фильм мы ни сняли, какие бы грозы ни гремели… мы всегда будем выходить на этот бульвар. И я всегда буду прыгать по парапетам и читать тебе всякую чепуху.

— Обещаю, — ответила она, поднимая на него глаза. — Только со стихами осторожнее. А то я ведь тоже могу начать. Про акварель и перспективу.

— О нет! — Володя картинно схватился за голову. — Только не перспектива! Это же самое страшное оружие художников. Ты заманишь меня в точку схода, и я никогда не выберусь обратно!

Они снова пошли вперед, смеясь и перебивая друг друга. Володя начал рассказывать ей совершенно небылицу о том, как в будущем люди будут общаться по маленьким коробочкам с огоньками, и Алина хохотала, называя его фантазером и мечтателем.

— Коробочки! — заливалась она. — И что, там тоже будут стихи?

— Там будет всё, Аля. Но такого Тверского бульвара там точно не будет. И такой тебя — тоже.

Он вдруг остановился у старой чугунной ограды.

— Знаешь, я вспомнил еще одно. Короткое.

Он посмотрел ей прямо в глаза и тихо произнес:

— О, я хочу безумно жить:

Всё сущее — увековечить,

Безличное — вочеловечить,

Несбывшееся — воплотить!

Алина притихла. Она узнала Блока, но в устах Володи эти слова прозвучали как клятва.

— Воплотить… — повторила она. — Мы воплотим, Володя. Нашу симфонию. Наш свет. Нас самих.

— Обязательно, — кивнул он. — А теперь — марш домой. Капитану корабля пора в порт, а его музе — пить чай с малиной, чтобы не заразиться моей простудой нежности.

Они дошли до её подъезда. На прощание он еще раз дурашливо поклонился, щелкнув воображаемыми шпорами.

— Честь имею кланяться, сударыня! До завтрашнего рассвета, который, я уверен, будет нарисован вами лично в самых розовых тонах.

— Иди уже, режиссер, — улыбнулась Алина, скрываясь за тяжелой дверью.

Володя постоял немного, глядя на её окно, пока там не