Режиссер из 45г II - Сим Симович

значит, так тому и быть. Вы ищете в моих кадрах «скрытый смысл»? Ищите. Но знайте: я не прячу пленку. Я защищаю право нашего народа видеть не только плакаты, но и самих себя. Такими, какие мы есть — хрупкими, сильными, любящими.

Володя замолчал, глядя прямо в глаза Белову. В этот момент он не был режиссером из 2025 года. Он был человеком, который нашел свою истину в сентябре 1945-го.

— Я показал вам то, что считаю нужным на данном этапе, — закончил он тише, но не менее твердо. — Если вы хотите видеть «ясные глаза» — вы их увидели. Если вы хотите видеть что-то большее — дождитесь финала. Но я не позволю превратить искусство в протокол допроса.

Белов замер. Его губы дрогнули. Он привык к страху, к оправданиям, к лепету виноватых. Но он никогда не сталкивался с такой спокойной, почти святой уверенностью. Он увидел в Володе не врага, а нечто гораздо более страшное для его системы — свободного человека.

— Дерзко, — наконец выдохнул Белов. — Очень дерзко.

Самоуверенно вернулся к своему месту и захлопнул блокнот.

— Что ж… Раз товарищ режиссер так уверен в своей правоте… Борис Петрович, я не стану сегодня давать окончательное заключение. Пусть продолжают. Но я лично буду присутствовать при окончательной склейке. Каждую секунду.

Борис Петрович шумно выдохнул, едва не свалившись со стула.

— Да… да, конечно, Павел Сергеевич. Разумеется. Владимир Игоревич, вы свободны. Можете… можете идти.

Володя кивнул членам худсовета, развернулся и вышел из зала. Когда тяжелая дверь за ним закрылась, он прислонился к стене и закрыл глаза. Его била крупная дрожь — адреналин уходил, оставляя после себя пустоту. Но внутри, в самой глубине сердца, всё еще горел тот тихий свет Тверского бульвара.

Он победил. На сегодня. Он выиграл время.

Пошел по коридору, и его шаги по паркету теперь звучали как победный марш, который Гольцману еще только предстояло записать. Володя знал, что Белов будет следить за каждым его движением, что монтаж будет похож на игру в минеров. Но он также знал, что завтра он снова увидит Алю. Он расскажет ей о своей победе, не упоминая Белова. И просто скажет: «Аля, свет остался».

И этого будет достаточно.

Двенадцатая монтажная встретила Володю привычным запахом ацетона и уксуса, но сегодня этот химический дух казался почти целебным — он вытравливал из легких липкую гарь зала заседаний. Катя сидела на своем месте, не шевелясь, словно застывшая деталь монтажного стола. В полумраке её белые перчатки казались парой испуганных птиц, замерших на роликах аппарата.

Володя закрыл дверь на тяжелую щеколду и прислонился к ней спиной.

— Ну? — Катя не обернулась, но её голос, обычно сухой и деловитый, сейчас вибрировал от сдерживаемого страха. — Живой? Или мне начинать упаковывать твой «брак» в архивные коробки?

— Живой, Катя. Но Белов… он почувствовал.

Володя подошел к столу и сел на низкий табурет. В свете монтажной лампы его лицо казалось изрезанным тенями, как тот самый кадр на мосту.

— Он прямо спросил, где черные силуэты, — продолжал Володя, глядя на крутящийся пустой ролик. — Он помнит видоискатель. Он не верит в мою внезапную «покорность». Сказал, что будет присутствовать при окончательной склейке. Каждую секунду.

Катя резко повернулась к нему. Её лицо, обычно бесстрастное, исказилось в гримасе почти физической боли.

— Каждую секунду? Ты понимаешь, что это значит? Это значит, что наша затея со «свапом» в последний момент летит к черту. Мы не сможем подменить коробки перед печатью позитива, если он будет дышать мне в затылок.

— Знаю, — кивнул Володя. — Поэтому мы начинаем «операцию прикрытия». Сейчас. Прямо здесь.

Катя прищурилась, её профессиональный ум мгновенно начал выстраивать алгоритмы обмана.

— Излагай, режиссер. Каков план партизанской войны на территории Мосфильма?

— Мы сделаем два варианта картины, — Володя подался вперед, понизив голос до шепота. — Первый — «официальный». Тот, который мы сегодня показали на совете. Правильный, светлый, с ясными глазами и бодрым маршем. Это будет наш щит. Мы будем монтировать его днем, при открытых дверях, чтобы любая проверка видела: Леманский исправился.

— А второй? — Катя уже потянулась к банке с клеем.

— А второй — настоящий. Тот, где мост уходит в ослепительное сияние, где музыка Гольцмана разрывает сердце, где Сашка и Вера — не плакатные герои, а живые тени. Мы будем собирать его по ночам. Кусочек за кусочком.

Катя покачала головой, её пальцы нервно забарабанили по металлу стола.

— Володя, это безумие. Пленка — это не воздух, её нельзя спрятать в кармане. Каждый метр на счету. Семёныч в лаборатории ведет учет. Как мы объясним расход негатива на два варианта?

— Семёныч — наш человек, — твердо сказал Володя. — Я с ним поговорю. Скажем, что ищем «идеальный баланс плотности». А коробки… коробки мы будем маркировать одинаково. «Вариант А» и «Вариант А-бис». Для всех «бис» будет означать техническую копию. Для нас — истину.

Катя встала и подошла к стеллажу, где в круглых жестяных коробках хранился отснятый материал. Она сняла одну, открыла её и бережно достала рулон пленки.

— Хорошо, — шепнула она, и в её глазах вспыхнул тот самый азартный огонь, который Володя так любил в настоящих творцах. — Допустим, мы собрали два фильма. Но Белов придет на финальную склейку. Он будет смотреть на монтажный лист. Как ты заставишь его смотреть на «черные дыры» и видеть в них «ясные глаза»?

— Музыка, Катя. Музыка и шум.

Володя встал рядом с ней.

— Гольцман завтра начинает запись. Мы сделаем звук таким мощным, таким оглушительным в финале, что он подавит визуальное восприятие. Мы создадим «звуковую завесу». Белов будет слушать триумфальные трубы, его мозг будет настроен на победу, и когда на экране поплывут силуэты против солнца, он воспримет их как ослепление от величия идеи. А если начнет сомневаться — мы скажем, что это «эффект солнечного удара Победы».

Катя посмотрела на него с нескрываемым восхищением, смешанным с ужасом.

— Ты дьявол, Леманский. Ты хочешь использовать его же идеологию против него самого.

— Я хочу спасти то, что мы создали, — ответил Володя. — Я не могу позволить ему стереть это небо.

— Ладно, — Катя решительно надела свои белые перчатки. — Начинаем. Сейчас я вклею «правильного» Сашку в начало четвертой части. Пусть лежит сверху. А «опасный» негатив мы спрячем в коробку из-под обрезков. Никто не лезет в мусор, Володя.

Они работали молча и быстро. Слышно было только сухое пощелкивание ножниц и шорох целлулоида. В этой тесной комнате, под защитой ацетонового дурмана, они строили свою крепость. Каждый стежок склейки был как выстрел в тишине.

— Володя, — Катя