Режиссер из 45г II - Сим Симович

Тишина после этого была оглушительной. Оркестранты сидели, не опуская инструментов. Дирижерская палочка выпала из ослабевших пальцев Гольцмана и с тихим стуком ударилась о подиум.

— Стоп. Снято, — голос Лёхи дрогнул, когда он нажал кнопку остановки записи.

Володя вылетел из аппаратной в студию. Он бежал мимо пультов, мимо застывших музыкантов к подиуму. Гольцман стоял, тяжело дыша, опираясь руками на пюпитр. Он выглядел так, будто только что вышел из рукопашного боя.

— Илья Маркович… — Володя остановился перед ним. — Вы… вы пошли дальше нашего плана. Эта скрипка в конце… это же прямая улика. Белов поймет.

Гольцман медленно поднял на него глаза. В них больше не было огня, только бесконечная, прозрачная усталость. Он слабо улыбнулся и вытер лоб платком.

— Владимир Игоревич… — прошептал он. — Вы вчера на худсовете защищали свет. А я сегодня защищал тишину. Понимаете? Без этой тишины в конце все наши трубы — просто жесть. А так… так у фильма есть душа. А Белов… Белов услышит то, что ему позволят услышать его собственные страхи.

К ним подошел концертмейстер, пожилой скрипач с седыми висками. Он молча пожал руку Гольцману, потом посмотрел на Володю.

— Мы не знаем, товарищ режиссер, что вы там снимаете… но под такую музыку нельзя врать. Спасибо вам за этот риск. Нам давно не давали дышать в полную силу.

Володя оглядел оркестр. Эти люди, только что прошедшие через ад и рай в одной аранжировке, смотрели на него с надеждой. Он понял, что теперь он в ответе не только за пленку и Алину. Он в ответе за всех, кто вложил свое дыхание в эти звуки.

— Спасибо, товарищи, — сказал он, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Все свободны. Илья Маркович, идемте. Нам нужно прослушать дубль.

Они вернулись в аппаратную. Когда Лёха включил запись, музыка снова заполнила комнату. И снова медь слепила, а струнные шептали о сокровенном. Но теперь, зная секрет этой записи, Володя слышал в ней не «Троянского коня», а нечто большее.

Это была музыка людей, которые больше не боятся.

— Ну что? — спросил Гольцман, глядя на вращающиеся бобины магнитофона. — Будем переписывать? Сделаем «потише»? Уберем скрипку?

Володя посмотрел на него, потом на Катю, которая зашла в аппаратную, привлеченная звуками, и застыла у двери с коробкой пленки в руках.

— Нет, — твердо ответил Володя. — Оставляем этот дубль. Это лучший звук, который я слышал в жизни. Если Белов захочет его запретить — ему придется запретить саму жизнь.

Он подошел к окну. Москва за стеклом была темной, но на востоке уже начинала брезжить та самая тонкая полоска света, которую они запечатлели на мосту.

— Операция «Прикрытие» переходит в решающую фазу, — сказал он, оборачиваясь к друзьям. — Завтра мы сводим звук и изображение. И пусть весь мир услышит нашу Симфонию.

Гольцман кивнул, и на его лице впервые за долгое время появилась спокойная, уверенная улыбка. Они сделали это. Они создали красоту, которая была «опасно настоящей». И теперь им оставалось только одно — донести её до зрителя.

* * *

Буфет «Мосфильма» в семь утра напоминал декорацию к фильму, который так и не решились запустить в производство. Низкие сводчатые потолки, пожелтевшие от бесконечного курения, тяжелые дубовые столы и вечный, неистребимый запах переваренного ячменного кофе и вчерашних щей. Свет, пробивавшийся сквозь высокие узкие окна, был серым и пыльным, он не освещал, а лишь подчеркивал глубокие тени под глазами немногих присутствующих.

Володя стоял у стойки, сжимая в ладонях тяжелую фаянсовую кружку с обжигающим напитком. Пальцы всё еще подрагивали после ночной записи оркестра, а в ушах до сих пор вибрировала та последняя, высокая скрипичная нота Гольцмана. Он был на пределе сил, но спать не хотелось — адреналин и осознание того, что «Троянский конь» уже собран, держали его в вертикальном положении лучше любого допинга.

Он почувствовал этот взгляд кожей затылка еще до того, как обернулся. Холодное, изучающее прикосновение чужого внимания, которое невозможно спутать ни с чем другим. Это не было любопытство коллеги или усталое безразличие буфетчицы. Это был взгляд охотника, обнаружившего свежий след.

Володя медленно развернулся, прислонившись спиной к стойке.

Павел Сергеевич Белов сидел за столиком в самом углу, в глубокой тени. Перед ним стоял нетронутый стакан чая в подстаканнике и лежала та самая папка, которую Володя видел на худсовете. Белов не ел, не читал — он просто смотрел. Его серые глаза за стеклами очков казались двумя ледяными линзами, фокусирующими весь свет этой мрачной залы на одной точке. На Володе.

Между ними было метров десять липкого пола и несколько пустых столов, но психологически пространство сжалось до размеров боксерского ринга.

Володя не отвел глаз. Он выпрямил спину, чувствуя, как внутри него просыпается та самая ледяная уверенность человека, которому уже нечего терять. Он поднес кружку к губам, сделал глоток, продолжая смотреть прямо в переносицу Белова.

Это была дуэль без выстрелов.

Взгляд Белова был тяжелым, давящим. В нем читался не просто вопрос, а приговор. «Я знаю, что ты что-то затеял, Леманский. Я чувствую фальшь в твоем послушании. Я найду ту щель, через которую ты пытаешься протащить свою крамолу». Он смотрел так, словно пытался просветить Володю рентгеном, найти в его памяти те самые кадры с моста и ноты Гольцмана.

Володя отвечал взглядом зеркальным и спокойным. В его глазах не было ни тени оправдания, ни капли страха. Он смотрел на Белова не как на врага, а как на досадную помеху, на технический шум в безупречной партитуре. В этом взгляде была вся мощь того вечера с Алиной, вся чистота скрипки Гольцмана и вся правота ослепляющего света. Он как бы говорил: «Ты можешь считать мои кадры, ты можешь записывать мои слова, но ты никогда не дотянешься до того, что происходит внутри этого кадра. Ты всего лишь цензор, а я — создатель».

Белов чуть заметно прищурился. Его пальцы, лежавшие на папке, шевельнулись, выбивая неслышный ритм. Он явно не ожидал такого отпора. Большинство режиссеров при встрече с ним либо заискивали, либо пытались казаться незаметными. Володя же стоял монументально, как одна из опор Крымского моста.

Тишина в буфете стала невыносимой. Слышно было, как за стойкой капает вода из крана и как где-то в недрах кухни звякнула посуда.

Белов медленно поднялся. Он не спеша взял свой стакан, подошел к столу в центре зала — ближе к Володе — и поставил его на край, не сводя глаз с режиссера. Расстояние сократилось до трех метров.

— Не спится,