Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Белый шум?

— Да! — Гольцман замахал руками, словно дирижируя невидимыми духами. — Все инструменты. Весь оркестр на мгновение должен сойтись в одной точке. Но не в стройном аккорде, а в колоссальном, ослепительном диссонансе, который разрешится в оглушительную тишину. Мы сделаем «световой удар» звуком!

Володя начал понимать. Он представил это: ослепительный экран, белое солнце, и в этот же миг — звуковой взрыв, который на долю секунды перегружает восприятие.

— И в этой вспышке, — подхватил Володя, — когда он будет оглушен этим звуком, он не разберет, что на экране — тень или лицо. Он увидит сияние. А когда зрение вернется…

— … уже будет звучать та самая тихая скрипка, — закончил Гольцман. — Но она будет звучать уже после удара. Как послевкусие. Как звон в ушах после взрыва. Он примет её за естественный эффект ослепления. Он решит, что это его собственный слух восстанавливается после «триумфального финала».

— Но это технически очень сложно, — Володя лихорадочно соображал. — Кате придется резать пленку по кадрам. Нам нужно, чтобы вспышка звука совпала со вспышкой света с точностью до доли секунды.

— Мы сделаем это, — Гольцман подошел к роялю и взял один аккорд — резкий, кластерный, вобравший в себя почти все ноты октавы. Инструмент застонал. — Вот это будет наш «удар». Я добавлю сюда литавры и тарелки. Но тарелки не просто «ц-с-с», а длинный, нарастающий тремол, который оборвется в пустоту.

Володя чувствовал, как план обретает плоть. Это был уже не просто обман, это было использование законов человеческой природы против системы, которая эти законы игнорировала.

— И еще одно, Илья Маркович, — Володя подошел ближе к композитору. — Нам нужно изменить монтажный ритм перед этим ударом. Мы сделаем серию очень коротких, по три-четыре кадра, планов: руки, глаза, край моста, шестеренки стройки… Ритм будет нарастать, нагнетать напряжение, пульс будет учащаться… И когда зритель — и Белов вместе с ним — будет на пике этого ожидания… БАХ! Ослепительное белое ничто. И в этом ничто — наши тени.

Гольцман закивал, его пенсне снова опасно накренилось.

— Гениально. Мы создадим визуальную и звуковую тахикардию. Мозг Белова будет пытаться упорядочить этот хаос, он будет искать логику, искать «ясные глаза» в этой суете кадров… и в момент высшего напряжения мы дадим ему взрыв. Взрыв, который он примет за катарсис. За высшее торжество социалистического созидания.

— А на самом деле это будет момент их абсолютного одиночества, — тихо добавил Володя. — Момент, когда они остаются наедине со своей любовью и этим светом. И больше никого. Ни строек, ни Комитетов, ни пятилеток.

Они стояли в тишине пустой студии, два заговорщика в самом сердце идеологической машины. Володя понимал, что они идут по острию бритвы. Если Белов хоть на секунду сохранит холодный рассудок, если он не поддастся этому физиологическому воздействию — им конец. Но риск был оправдан. Это был единственный способ сохранить ту самую «опасную красоту», ради которой стоило жить в этом времени.

— Знаете, Володя, — Гольцман сел на банкетку рояля и устало опустил плечи. — Белов сегодня в буфете… Он ведь прав в одном. Я действительно пою над пропастью. Но он не понимает, что сейчас вся страна стоит над этой пропастью. Мы просто те, кто не закрывает глаза. Мы смотрим в эту бездну и видим в ней свет.

— Мы донесем этот свет, Илья Маркович, — Володя положил руку на плечо композитора. — Завтра мы сводим финал. Катя уже готовит «белую вспышку». Лёха настроил фильтры на пульте. Мы заставим Белова ослепнуть от нашего счастья.

Гольцман поднял голову и посмотрел на окно аппаратной, за которым уже занимался бледный московский рассвет.

— Счастье как оружие… — прошептал он. — Какая ирония. Идите, Володя. Вам нужно хотя бы умыться. А я… я допишу этот «удар». Он должен звучать так, чтобы даже у памятников на бульваре заложило уши.

Володя вышел из студии. Коридоры «Мосфильма» начали наполняться первыми сотрудниками. Пахло свежезаваренным кофе и пылью. Мимо прошла Людочка-секретарь, весело кивнув ему. Жизнь студии входила в свой обычный, дневной ритм — ритм планов, отчетов и утвержденных сценариев.

Никто из них не знал, что в эту самую минуту, в полумраке Первой студии и в тесноте двенадцатой монтажной, готовится диверсия мирового масштаба. Диверсия красоты.

Володя шел к выходу, и в его голове уже не было страха. Был только чистый, математический расчет монтажных склеек и та самая высокая, звенящая нота скрипки, которую он теперь знал, как защитить. Он чувствовал в себе такую мощь, какой не давал ни один цифровой пульт будущего. Потому что здесь, в 1945-м, искусство всё еще было вопросом жизни и смерти. И он выбирал жизнь.

У ворот он обернулся. Над зданием студии вставало солнце — настоящее, некиношное. Оно было таким же ослепительным, как то, что они сняли на Крымском мосту. Володя зажмурился, и перед глазами поплыли те самые «слепые пятна».

— Работает, Илья Маркович, — прошептал он, улыбаясь. — Система работает.

Он шагнул в город, навстречу новому дню, зная, что финал их Симфонии уже предрешен. И этот финал будет ослепительным.

Аппаратная сведения была до отказа заполнена тяжелым, почти осязаемым электрическим гулом и запахом разогретых ламп. В тесном пространстве, заставленном пультами и катушками, едва хватало места для четверых. Владимир сидел на жестком табурете, вцепившись пальцами в край стола. Колени Леманского упирались в стойку, но режиссер не замечал неудобства. Все его внимание было сосредоточено на матовом стекле экрана и на человеке, сидевшем чуть позади, в густой тени.

Павел Сергеевич Белов расположился на кожаном диване, закинув ногу на ногу. Цензор молчал, лишь мерный блеск его очков в полумраке выдавал присутствие «контролирующего ока». Рядом с ним, на самом краю дивана, примостился Гольцман. Композитор нервно протирал пенсне краем сюртука, а его губы беззвучно шевелились, отсчитывая такты.

— Ну что же, Владимир Игоревич, — негромко произнес Белов, и его голос в тесноте аппаратной прозвучал неожиданно сухо. — Приступайте. Посмотрим, как ваша музыка подружилась с вашими тенями.

Володя кивнул Кате. Монтажница, чьи руки в белых перчатках казались в темноте парой бледных призраков, щелкнула тумблером. Застрекотал проектор.

На экране пошли финальные кадры стройки. Ритм был бешеным. Катя по приказу постановщика смонтировала серию предельно коротких планов: взмах мастерка, искра сварки, напряженная жила на шее Сашки, блестящие от пота глаза Веры. Все это сопровождалось нарастающим гулом оркестра. Трубы гремели, медь заливала комнату триумфальным ревом, создавая иллюзию абсолютного, незыблемого пафоса.

Леманский чувствовал, как в аппаратной поднимается давление. Пульс учащался в такт монтажным склейкам.