Режиссер из 45г II - Сим Симович

Володя проснулся первым. Он лежал, не шевелясь, боясь спугнуть это редкое ощущение абсолютного покоя. Рядом, уткнувшись носом в его плечо, спала Аля. Её дыхание было ровным и едва слышным, а копна волос рассыпалась по подушке золотистым облаком. В слабом свете пасмурного утра она казалась ему не музой, не художником и не соратницей, а просто смыслом всего его странного путешествия сквозь время.

Режиссер осторожно, самыми кончиками пальцев, коснулся пряди её волос. Она не проснулась, лишь чуть слышно вздохнула во сне и придвинулась ближе, инстинктивно ища его тепло. В этот момент Леманский понял: всё, что было «до» — все битвы с Беловым, ночные смены, ослепляющий свет на мосту — было лишь долгой прелюдией к этой тишине.

Когда Аля открыла глаза, первое, что она увидела — это взгляд Володи. В нём не было привычной лихорадочной сосредоточенности творца. Только бесконечная, тихая нежность.

— Мы проспали всё на свете? — прошептала она, щурясь от серого света.

— Мы ничего не проспали, — Володя притянул её к себе, вдыхая родной запах кожи, пахнущей сном и теплом. — Сегодня мир официально поставлен на паузу. Нет «Мосфильма», нет графиков, нет даже Москвы. Есть только эта комната.

Они долго лежали в постели, разговаривая о самых пустяковых вещах. Аля рассказывала, как в детстве верила, что внутри каждого дерева живет свой дух, который поёт, когда дует ветер. Володя слушал, завороженный её голосом, и ловил себя на мысли, что готов слушать это вечно.

— А ты? — Аля приподнялась на локте, глядя на него сверху вниз. — О чем ты мечтал, когда был маленьким? Только не говори, что о кино.

— Я мечтал научиться летать, — серьезно ответил он. — Но не на самолете, а сам по себе. Мне казалось, что если очень сильно разогнаться и прыгнуть с крыши нашего сарая, то в какой-то момент воздух станет плотным, как вода, и удержит меня.

— И ты прыгнул?

— Прыгнул. Шрам на коленке до сих пор напоминает мне о том, что гравитация — дама суровая и не терпит дилетантов.

Аля рассмеялась и поцеловала его в тот самый шрам, едва заметный на коже. В этом жесте было столько интимности и простого человеческого счастья, что у Володи перехватило дыхание. Страсть в этот день не была обжигающим пламенем — она была ровным, глубоким жаром, согревающим их изнутри.

Ближе к полудню они всё же выбрались на улицу. Москва встретила их влажным ветром и запахом скорой весны, который уже пробивался сквозь снежную крупу. Они шли по переулкам Арбата, не выбирая пути.

Володя сегодня был в ударе. Он дурачился, перепрыгивал через лужи, предлагал встречным голубям «сняться в массовке за семечки» и без конца читал стихи.

— Послушай, — он остановился у старой чугунной ограды, принимая позу провинциального трагика. —

Твое изящество — в застывшем жесте,

В наклоне головы, в сияньи глаз.

Я б написал тебя на этом месте,

Но красок нет — один лишь экстаз!

— «Экстаз» и «глаз»? Володя, это ужасная рифма! — Аля хохотала, прижимая ладони к раскрасневшимся щекам. — Тебя бы исключили из союза поэтов в первый же день.

— Зато я поэт жизни! — провозгласил Леманский, подхватывая её на руки и кружа среди летящего снега. — Посмотри вокруг, Аля! Эти дома, эти сосульки, этот дурацкий мокрый снег — они же влюблены в нас!

Они зашли в маленькую кондитерскую, где пахло ванилью и свежим хлебом. Сели у окна, за маленьким столиком. Володя заказал два чая и самые большие пирожные, которые только нашлись.

— Давай просто смотреть на людей, — предложила Аля. — Видишь ту старушку в смешной шляпке? О чем она думает?

— Она думает о том, что в 1912 году на балу в Дворянском собрании она танцевала с поручиком, у которого были самые красивые усы во всей империи, — мгновенно сочинил Володя. — А сейчас она идет покупать молоко и надеется встретить кота, который похож на того поручика.

Они выдумывали биографии прохожим, смеялись над собственными шутками и ели пирожные, пачкая носы кремом. В этом общении не было «высокого искусства», но была та высшая форма близости, когда слова — лишь способ продлить прикосновение душ.

Когда сумерки начали окутывать город сиреневой дымкой, они вернулись домой. Квартира встретила их тихим уютом. Володя зажег старую настольную лампу с зеленым абажуром, и комната мгновенно преобразилась, наполнившись глубокими тенями и мягким, янтарным светом.

Аля сняла пальто и осталась в простом домашнем платье. Она подошла к окну, глядя на огни Москвы. Володя встал за её спиной, осторожно обнял за талию и уткнулся подбородком в плечо.

— Ты знаешь, — тихо проговорила она, — иногда мне кажется, что этот день — это сон. Что сейчас откроется дверь, и кто-то скажет, что нужно бежать, снимать, доказывать…

— Тсс… — он развернул её к себе. — Никаких «нужно». Сегодня существует только «хочу». Я хочу видеть твои глаза. Хочу слышать твоё дыхание. Хочу знать, что ты здесь.

Он начал медленно расстегивать пуговицы на её платье. Его пальцы двигались уверенно, но с какой-то особенной, благоговейной осторожностью. Одежда соскользнула на пол, и в полумраке комнаты её тело показалось Володе совершенным творением, созданным из лунного света и шелка.

Это не была страсть захватчика. Это было взаимное узнавание, долгое и глубокое, как само море. Каждый поцелуй, каждое движение рук было признанием в любви, которое не требовало слов. В тишине комнаты слышался только шорох простыней и их сбившееся, единое дыхание. Время окончательно потеряло свою власть над ними. Прошлое из 2025 года и настоящее 1946-го слились в одну бесконечную точку наслаждения друг другом.

Позже, когда они лежали в темноте, укрывшись тяжелым шерстяным одеялом, Володя принес чай. Горячий пар поднимался над чашками, смешиваясь с ароматом лавандового мыла и близости.

— Аля, — позвал он негромко.

— М-м? — она лежала, положив голову ему на грудь, слушая мерный стук его сердца.

— Если бы мы могли выбрать любое место во Вселенной, где бы ты хотела проснуться завтра?

Она задумалась на мгновение.

— На маленьком острове, где нет календарей. Где море пахнет арбузами, а вместо новостей по радио передают только шелест прибоя. И чтобы там был ты. С твоими дурацкими стихами и этим взглядом.

— Я бы читал тебе стихи про крабов и кокосы, — улыбнулся он. — И мы бы построили дом из ракушек.

— Мы уже построили дом, Володя, — она подняла голову и посмотрела ему в глаза. — Здесь. В этой комнате.