Режиссер из 45г II - Сим Симович

— Ну? — шепнула она. — Скажи что-нибудь. Слишком торжественно?

Леманский подошел ближе, боясь дышать. Он видел не просто свою невесту; он видел воплощение той красоты, которую они защищали на Крымском мосту.

— Аля… — голос его дрогнул. — Если бы я снимал этот кадр, я бы запретил оператору двигать камеру. Чтобы не спугнуть. Ты в этом платье выглядишь так, будто война закончилась не в Берлине, а прямо здесь, в этой комнате.

— Ишь, заговорил, — хмыкнула Варвара Михайловна, но глаза её довольно блестели. — Видишь, девочка, как он на тебя смотрит? Это подороже любого золота будет.

Мастерица подошла к Але и начала ловко подкалывать подол.

— Шелк этот капризный, — бормотала она с иголками во рту. — Но зато как свет держит! В церкви или в загсе — где вы там будете — все тени на нем будут играть. Володя, ты музыку Гольцмана слышал для финала? Так вот, это платье — та самая скрипка в конце. Тонкая и чистая.

Аля осторожно коснулась кружева на плече.

— Мне кажется, я в нем совсем другая, — призналась она. — Словно я из того времени, когда стихи читали не со сцены, а под балконом.

— Ты из всех времен сразу, — ответил Владимир, подходя вплотную и глядя на её отражение. — Знаешь, я сегодня понял одну вещь. Мы ведь не просто празднуем свадьбу. Мы строим убежище. И это платье — твой доспех. Никакая серость, никакие Беловы не пройдут сквозь это кружево.

Аля повернулась к нему, игнорируя булавки.

— Ты правда так думаешь? — она взяла его за руки. — Я так боялась, что это будет выглядеть… ну, знаешь, самодельно. Из парашюта ведь.

— Самодельно? — Владимир рассмеялся. — Аля, это высокая мода выживания. Самое прекрасное, что может создать человек — это красоту из обломков. Парашют, который спасал жизни в небе, теперь станет платьем, которое даст жизнь нашей семье. Разве может быть что-то величественнее?

Варвара Михайловна поднялась с колен, отдуваясь.

— Всё, будет с вас романтики на сегодня. Снимай, голубушка, аккуратно. Мне еще неделю над ним колдовать. Володя, забери свои восторги и жди на кухне, я чаю заварю. Настоящего, с чабрецом.

Через полчаса они сидели на маленькой кухне, застеленной кружевной салфеткой — такой же древней, как и хозяйка дома. Чай дымился в тонких чашках, а за окном Москва погружалась в синие весенние сумерки.

— Значит, через две недели? — спросила Варвара Михайловна, разливая заварку.

— Да, — кивнул Владимир. — В субботу. Мы не хотим ничего пышного. Только свои.

— Правильно, — одобрила модистка. — Счастье, оно тишину любит. Особенно сейчас. Люди ведь отвыкли от тишины. Всё крики, лозунги, песни хором… А вы — ишь, скрипичную ноту нашли. Вы её берегите, дети. Тишина эта — она хрупкая. Чуть зазеваешься, и опять марши загремят.

Аля прижалась к Владимиру, грея руки о чашку.

— Мы будем беречь, — пообещала она. — У нас есть свой секрет. Мы умеем ослеплять светом.

Варвара Михайловна посмотрела на них внимательно, словно видела что-то, скрытое от обычных глаз.

— Ослепляйте, — кивнула она. — Свет — это единственное, что тьма не может переварить. Только сами в нем не растворитесь.

Когда они вышли из дома, в воздухе уже пахло талой водой. Москва вокруг них шумела, гремела трамваями, перекликалась голосами, но для Владимира и Али мир сузился до размеров этой маленькой прогулки под руку. Они шли мимо церквей Замоскворечья, и Леманский чувствовал, как в его душе окончательно укладывается последний фрагмент мозаики.

— О чем ты думаешь? — спросила Аля, когда они переходили мост.

— О том, что Белов был прав в одном, — ответил Владимир. — Я действительно хитроумный человек. Я обманул время и пространство, чтобы оказаться здесь, с тобой, и смотреть, как ты примеряешь платье из парашюта. Это самый лучший монтажный переход в моей жизни.

Аля улыбнулась и плотнее прижалась к его плечу.

Они пошли дальше, вглубь Москвы, и снег под их ногами хрустел так, будто это было то самое вологодское кружево, расстеленное на весь город, чтобы укрыть их счастье от любых невзгод.

Глава 13

Вечер накануне свадьбы окутал Москву синим, бархатным спокойствием. В комнате на Покровке было тепло и непривычно тихо — даже неугомонные соседи за стеной, казалось, притихли, уважая ту священную паузу, которая всегда предшествует большим переменам. Окно было чуть приоткрыто, и в щель просачивался запах талого снега и влажного асфальта — аромат надежды, который в сорок шестом году ощущался острее, чем когда-либо.

Владимир сидел на полу у дивана, прислонившись спиной к его мягкому боку. Режиссер занимался делом ответственным и почти медитативным — он начищал свои единственные парадные туфли. Щетка мерно шаркала по коже, а в голове у Леманского крутились кадры последних месяцев, складываясь в причудливую, неровную, но бесконечно дорогую ему ленту.

Аля сидела за столом под низко опущенным зеленым абажуром лампы. Она заканчивала подшивать подол платья. Платье, уже готовое после визита к Варваре Михайловне, висело на плечиках, прикрытое старой чистой простыней, но Аля нашла какую-то едва заметную ниточку и теперь бережно, почти благоговейно, работала иглой.

— Знаешь, — тихо проговорила она, не поднимая головы, — мне всё кажется, что если я сейчас отложу иголку, то завтра не наступит. Словно я этой ниткой пришиваю наш завтрашний день к сегодняшнему.

Владимир отложил щетку и посмотрел на неё. Свет лампы падал на её лицо, золотя ресницы и подчеркивая тонкую линию скул. В этом свете она казалась ему единственным реальным существом в мире, который еще недавно казался ему декорацией.

— Наступит, Аля. И он будет таким ярким, что нам придется снова использовать наш секрет ослепления, — Леманский поднялся и подошел к ней. Он положил руки ей на плечи, чувствуя, как она чуть вздрогнула и тут же расслабилась. — Ты сделала последний стежок?

— Почти. Только закрепить.

Она откусила нитку — жест такой будничный и такой домашний, что у Владимира сжалось сердце. Аля отложила платье и повернулась к нему в кресле. Она взяла его руки в свои. Её ладони были прохладными и чуть пахли мелом — художница весь день что-то рисовала в своем блокноте.

— О чем ты думаешь, Володя? — спросила она, заглядывая ему в глаза. — Ты весь вечер такой молчаливый. Словно ты уже там, в завтрашнем утре, и проверяешь, всё ли готово.

Леманский сел на край стола, не выпуская её рук.

— Я думаю о том, какой путь я прошел, чтобы оказаться в этой комнате, — ответил он, и в его голосе прозвучала та глубокая, скрытая нота, которую он позволял слышать только ей. — Если бы мне