Режиссер из 45г II - Сим Симович

Когда Аля проснулась, в комнате уже пахло свежезаваренным чаем и лавандой. Анна Федоровна, мать Владимира, вошла неслышно, неся в руках то самое платье. Это был момент, которого они все ждали с трепетом. Платье, сшитое из трофейного парашютного шелка и украшенное вологодским кружевом, висело на плечиках, словно живое существо. В лучах солнца шелк мерцал матовым, лунным блеском, а кружево на плечах казалось морозным узором, который чудом не таял в тепле.

— Пора, деточка, — тихо сказала Анна Федоровна, и в её голосе прозвучала такая материнская нежность, что Аля невольно всхлипнула, прижимая ладони к щекам.

Владимир вышел в коридор, чтобы не мешать таинству преображения. Он стоял у окна, глядя на двор-колодец, где дворник лениво скреб остатки льда. Мимо проходили соседи, кивали ему, кто-то похлопал по плечу, желая счастья. Здесь, в этой коммуналке, все знали всё обо всех, и сегодня их свадьба была общим праздником, маленькой победой жизни над недавней смертью.

Дверь комнаты открылась через полчаса. Владимир обернулся и на мгновение забыл, как дышать. Перед ним стояла не просто невеста. Перед ним стояло воплощение его «Симфонии», её живая душа. Парашютный шелк облегал фигуру Али, спадая к полу тяжелыми, архитектурными складками, а кружевной воротник и манжеты делали её похожей на видение из старинного романа. Она казалась одновременно хрупкой и невероятно сильной.

— Ну как? — шепнула она, и её голос дрогнул. — Не слишком… странно? Из парашюта ведь…

Владимир подошел к ней и осторожно взял за руки. Её ладони были прохладными, но сердце билось часто-часто, как пойманная птица.

— Аля, ты прекрасна. Ты выглядишь так, будто война закончилась не в Берлине, а прямо здесь, в этой комнате. Это платье… оно пахнет не небом, оно пахнет будущим. Нашим будущим.

У подъезда их ждал «Зис», который Петр Ильич Ковалёв умудрился превратить в настоящий свадебный экипаж. Оператор сиял, как медный таз, поправляя на груди медали. Рядом стояла Катя, монтажница, в нарядном платке, и Илья Маркович Гольцман. Композитор выглядел торжественно и немного испуганно, словно он сам сегодня шел под венец. В руках он сжимал небольшой кожаный чемоданчик, в котором, как знал Владимир, лежала партитура их финала.

— Ну, Леманский, — пробасил Ковалёв, открывая дверцу. — Сегодня снимаем без дублей. Всё начисто. Кадр века, клянусь!

Они ехали по Москве, и город, зажатый в тиски восстановления, вдруг начал расцветать. Прохожие останавливались, завидев в окне машины девушку в белом облаке кружев. Кто-то махал рукой, кто-то кричал «Горько!», а один старик-инвалид у газетного киоска вдруг вытянулся во фрунт и отдал честь. В этом мартовском воздухе, пропитанном запахом талого снега, витало предчувствие чего-то грандиозного.

Церковь в переулках Арбата встретила их прохладой и тишиной. Это был небольшой храм, чудом уцелевший и сохранивший ту особую, намоленную атмосферу, которую невозможно создать искусственно. Внутри пахло ладаном, старым деревом и воском. Свет из высоких узких окон падал на каменные плиты пола длинными, косыми лучами, в которых медленно кружились пылинки.

Когда они вошли под своды, Владимир почувствовал, как его охватывает странное волнение. Он был режиссером, он привык дирижировать толпами и выстраивать мизансцены, но здесь он был лишь частью огромного, непостижимого замысла. Гольцман прошел к клиросу, где стояла старая фисгармония. Он сел за инструмент, и через мгновение пространство храма наполнилось первыми звуками.

Это была их музыка. Но теперь она звучала иначе. Исчезла медная мощь труб, исчез пафос марша. Осталась только кристальная чистота мелодии, её уязвимость и её непобедимая сила. Скрипичная тема, которую Гольцман так отчаянно защищал, теперь вела за собой всё повествование. Под эти звуки Владимир и Алина пошли к алтарю.

Священник, пожилой человек с глазами, видевшими слишком много горя, начал обряд. Его голос, густой и монотонный, сплетался с музыкой Гольцмана в единую ткань. «Венчается раб Божий Владимир… Венчается раба Божия Алина…» Слова падали в тишину, как камни в глубокий колодец. Владимир чувствовал тепло руки Али в своей руке, и это прикосновение было для него важнее всех исторических событий мира.

В какой-то момент, когда они обходили аналой, Владимир заметил в глубине церкви, у самой двери, знакомую фигуру. В тени колонны стоял Павел Сергеевич Белов. Цензор был в своем неизменном сером пальто, шляпа была в руках. Он не молился, не крестился — он просто смотрел. Его лицо, обычно непроницаемое и жесткое, сейчас казалось усталым. В его взгляде не было враждебности. Это был взгляд человека, который увидел нечто такое, что не вписывается ни в один отчет, ни в одну идеологическую схему. Белов пришел увидеть финал «Симфонии», и, судя по тому, как он медленно опустил голову, он признал свое поражение. Красота, венчавшаяся в этом храме, была вне его юрисдикции.

Когда пришло время обмениваться кольцами, Аля посмотрела на Владимира, и в её глазах он увидел всё то, ради чего стоило пройти сквозь время. Там не было страха перед будущим, не было горечи прошлого. Там был свет — тот самый, который они искали на Крымском мосту.

— Да, — ответил Владимир на вопрос священника, и этот голос прозвучал под сводами церкви так твердо, что Гольцман на мгновение замер, не донеся пальцев до клавиш.

Это было окончательное «да» этой эпохе, этому городу и этой любви. В этот миг Владимир Леманский перестал быть режиссером из будущего. Он стал человеком 1946 года, готовым строить, любить и защищать свой мир до последнего вздоха.

Когда они вышли из храма на крыльцо, Москва ослепила их. Солнце отражалось от каждой капли на карнизах, от каждой лужи на мостовой. Это было то самое ослепление, о котором они договаривались с Гольцманом в монтажной. Но теперь это не было техническим приемом. Это была сама жизнь, празднующая свое торжество.

— Снимаю! — выкрикнул Ковалёв, вскидывая свою «Лейку». — Держите этот свет, дети! Не отпускайте!

Аля смеялась, придерживая подол платья, и её кружевной воротник искрился под прямыми лучами солнца. Она казалась сотканной из этого света. Владимир обнял её, чувствуя, как шелк платья шуршит под его пальцами. Вокруг них начали собираться люди. Мальчишки-газетчики, женщины с авоськами, офицеры — все они замирали, глядя на эту ослепительную пару.

— Посмотри, Володя, — прошептала Аля, кивая на толпу. — Они улыбаются.

И действительно, на лицах людей, привыкших к суровости и лишениям, проступали улыбки. В этот миг их свадьба стала для Москвы символом того, что война действительно закончилась. Что теперь можно просто любить, просто надевать красивые платья и просто радоваться весеннему солнцу.

Они сели в машину под