Режиссер из 45г II - Сим Симович

Они долго еще говорили о том, какими будут их дети (Аля была уверена, что у сына будут Володины непослушные волосы, а Володя мечтал о дочери с Аличиными глазами), о том, какие цветы они посадят на балконе весной, и о том, что любовь — это единственный способ победить энтропию Вселенной.

— Знаешь, — сказал Володя, прижимая её к себе. — В моем времени люди часто забывают, как это — просто быть. Просто смотреть на снег, просто пить чай, просто чувствовать кожу любимого человека. Они всё время куда-то бегут, что-то доказывают… А я только здесь, с тобой, понял, что жизнь — это и есть этот момент. Между вдохом и выдохом.

— Тогда давай просто дышать, — прошептала Аля.

Они заснули под утро, когда первые лучи солнца начали робко пробиваться сквозь занавески. Это был день, в котором не было снято ни одного кадра, не было написано ни одной ноты и не было принято ни одного волевого решения. Но для Владимира Леманского этот день стал самым важным в его жизни. Потому что именно в этот день он окончательно перестал быть гостем из будущего и стал человеком, который нашел свой настоящий дом в объятиях женщины, ставшей его личной, единственной и неповторимой Вселенной.

Утро в коммунальной квартире на Покровке началось не с привычного гула примусов и суеты соседей, а с какой-то особенной, почти торжественной тишины. Март в тот год выдался щедрым на свет, и солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь немытые за зиму стекла, превращали обычную пыль, пляшущую в воздухе, в мириады крошечных золотых искр. Владимир сидел у окна, наблюдая, как Аля склонилась над старым дубовым столом. Художница была полностью погружена в работу, но на этот раз на листе ватмана рождались не эскизы декораций к новому фильму и не раскадровки сцен. Аля рисовала пригласительные билеты.

Режиссер смотрел на её тонкие пальцы, испачканные в туши, и чувствовал, как внутри него разливается покой, которого он не знал за все годы своей «прошлой» жизни. Леманский потянулся, слушая, как скрипит старый паркет, и подошел к невесте со спины. Владимир осторожно положил ладони ей на плечи, чувствуя, как она мгновенно расслабилась, прислонившись затылком к его груди.

На листе бумаги была изображена заснеженная Москва, но не суровая и военная, а какая-то сказочная, окутанная дымкой надежды. В центре, у подножия памятника Пушкину, стояли две крошечные фигурки, едва намеченные легкими штрихами пера.

— Ты всё еще рисуешь нас тенями, — негромко заметил Владимир, целуя её в макушку. — Белов бы сказал, что это снова отсутствие ясных черт советского человека.

Аля тихо рассмеялась, откладывая перо в сторону. Девушка развернулась в его объятиях, закидывая руки ему на шею. Глаза художницы светились таким теплом, что никакие лампы в мире не смогли бы повторить это сияние.

— Пусть Белов пишет свои отчеты, Володя. А в моем мире мы — это свет. А у света не бывает морщин или знаков отличия. Только контур и любовь. Ты ведь сам научил меня этому на мосту.

Леманский улыбнулся, вспоминая их «партизанский» монтаж. Теперь всё это казалось таким далеким, будто произошло в другой жизни. На самом деле, так оно и было. Владимир понимал, что его настоящая жизнь началась не в сверкающем 2025 году, а здесь, в этой тесной комнате, где пахло лавандой, чаем и старой бумагой.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Анна Федоровна. Мать Владимира несла в руках тяжелую картонную коробку, перевязанную бечевкой. На лице женщины блуждала та самая загадочная и добрая улыбка, которую Леманский помнил еще из своего детства, до того как время разделило их.

— Ну что, молодежь, — Анна Федоровна поставила коробку на стул. — Раз уж вы решили, что свадьбе быть через две недели, пора доставать семейные архивы. Аля, деточка, иди сюда.

Владимир отошел в сторону, давая женщинам пространство. Он наблюдал за тем, как мать осторожно развязывает узел и поднимает крышку. Внутри, обернутое в пожелтевшую папиросную бумагу, лежало нечто невесомое и белоснежное. Когда Анна Федоровна развернула ткань, комната словно наполнилась морозным воздухом. Это было то самое «инеевое» кружево, о котором Владимир мечтал для фильма, но только теперь оно было настоящим, осязаемым.

— Это кружево моей матери, — тихо произнесла Анна Федоровна, проводя ладонью по тончайшим узорам. — Она плела его на вологодской подушке три года. Берегла для меня, а я берегла для того дня, когда Володя найдет свою судьбу. Посмотри, Аля, какая работа. Сюда бы шелка…

Аля замерла, боясь коснуться этой красоты. Художница смотрела на кружево взглядом профессионала, но руки её дрожали от волнения.

— Анна Федоровна, это же… это же настоящая поэзия в нитках, — прошептала девушка. — Володя, посмотри, это же в точности те узоры, которые мы видели на стеклах в ту ночь, когда ты читал мне Блока.

Леманский подошел ближе. Он взял край кружева, и оно оказалось удивительно прохладным и живым. Режиссер представил Алю в этом наряде — в платье, где военный парашютный шелк встретится с этой вековой нежностью. Это было бы идеальное сочетание их эпохи: суровость и хрупкость, смерть и возрождение.

— У нас есть шелк, — твердо сказал Владимир, глядя на мать. — Тот самый, трофейный, который Варвара Михайловна хранила. Я уже договорился. Она ждет нас на примерку.

Весь оставшийся день прошел в хлопотах, которые не казались утомительными. Они составляли список гостей. Список был коротким, но в нем не было ни одного лишнего человека.

— Илья Маркович Гольцман, — диктовал Владимир, пока Аля аккуратно записывала имена. — Без его скрипки эта свадьба не будет звучать.

— Петр Ильич Ковалёв с женой, — добавила Аля. — Он обещал, что снимет нас на свою старую «лейку», только для нас, не для архива.

— Катя, наша монтажница, — продолжал Леманский. — И Сашка с Верой. Они ведь тоже часть этой истории. Если бы не их танец на мосту, мы бы, может, и не решились так скоро.

Они обсуждали меню — скромное, военное, но честное. Анна Федоровна обещала достать через знакомых мешок хорошей муки, чтобы испечь пироги. Владимир вспомнил о бутылке того самого венгерского вина, которую он прятал за шкафом «на самый крайний случай». Пожалуй, этот случай наступил.

К вечеру, когда город погрузился в синие сумерки, Владимир и Аля остались одни. Они сидели на подоконнике, глядя, как в окнах напротив зажигаются огни. Москва готовилась к весне, и в воздухе уже чувствовалось то самое беспокойство, которое заставляет сердца биться чаще.

— Володя, — Аля положила