Режиссер из 45г II - Сим Симович

горели лихорадочным, победным блеском. Илья Маркович Гольцман, прижимая к груди футляр с очками, беседовал с кем-то из оркестрантов. При виде Владимира композитор прервался и кивнул, коротко и значительно. Это был взгляд заговорщика, знающего, что главная мина уже заложена и фитиль горит.

— Владимир Игоревич! — Борис Петрович, директор студии, продирался сквозь толпу, вытирая пот со лба белоснежным платком. — Зал полон. Даже приставные стулья заняты. Нарком приехал, понимаете? Если провалимся — нас прямо отсюда на Колыму везут в кузове с афишами.

— Мы не провалимся, Борис Петрович, — спокойно ответил Леманский. — Мы просто покажем им Москву.

Когда в зале погас свет и тяжелый бархатный занавес медленно пополз в стороны, в «Художественном» воцарилась мертвая тишина. Слышно было только мерное стрекотание проектора — звук, который для постановщика теперь был ритмом его собственного сердца.

На экране возникли первые кадры: утренняя дымка над рекой, просыпающиеся улицы, лица людей, еще не знающих, что война кончилась. По залу пронесся тихий, благоговейный вздох. Это не была привычная хроника. Каждый кадр дышал какой-то запредельной, почти пугающей нежностью. Камера Ковалёва не фиксировала объекты — она ласкала их.

Сцена на стройке заставила зрителей податься вперед. Когда Сашка и Вера начали свой трудовой балет под музыку Гольцмана, люди в зале начали непроизвольно раскачиваться в такт. Это был триумф ритма. Рабочие, сидевшие в пятом ряду, переглядывались, узнавая свои движения, свою усталость и свою гордость, которые внезапно обрели достоинство античной трагедии.

Володя сидел в последнем ряду, чувствуя плечо Алины. Режиссер не смотрел на экран — он смотрел на затылки зрителей. Он видел, как выпрямляются спины, как люди замирают, боясь пропустить хоть один звук.

Наступил финал. Крымский мост.

Когда музыка Гольцмана начала свое восхождение, наполняя пространство аппаратной мощью медных труб, Леманский почувствовал, как в зале нарастает напряжение. Это был тот самый «звуковой щит». Трубы ревели, возвещая о величии и победе, и Нарком в первом ряду одобрительно закивал. Но чем ближе камера подходила к героям, тем явственнее проступал второй слой — тот самый гул фисгармонии, то самое «сердцебиение» города.

И вот — момент ослепления.

Экран вспыхнул ослепительной белизной. Звуковой удар, подготовленный Гольцманом, обрушился на зал, заставляя сотни людей одновременно вздрогнуть. На долю секунды зрители потеряли ориентацию — ослепленные светом и оглушенные оркестром, они перестали быть критиками, цензорами или чиновниками. Они стали просто людьми, столкнувшимися с чистой стихией.

И в этом белом безмолвии, когда зрение еще не вернулось, а слух был парализован восторгом, поплыли те самые тени. Сашка и Вера — два черных контура на фоне вечности. В этот миг в зале не было разделения на «Я» и «Они». Это был общий катарсис, момент коллективного ослепления красотой, которую невозможно было оспорить.

А потом всё смолкло.

Осталась только скрипка. Тонкая, высокая, почти невозможная нота зависла под сводами кинотеатра. Она была как выдох после долгого бега. Как слеза, которую наконец позволили себе пролить. Сашка и Вера на экране медленно растворялись в золотистом закате, превращаясь в чистую музыку.

Последний кадр — небо над Москвой — медленно ушел в черноту.

В зале повисла тишина. Она длилась бесконечно долго. Пять секунд, десять, пятнадцать… Владимир почувствовал, как внутри у него всё леденеет. «Провал», — мелькнула короткая, острая мысль.

И вдруг тишину разорвал один-единственный хлопок. Потом еще один. И через секунду «Художественный» взорвался таким ревом, какого эти стены не слышали никогда.

Люди вскакивали с мест. Офицеры плакали, не стесняясь своих орденов. Женщины обнимали друг друга. Рабочие со стройки кричали что-то нечленораздельное, но исполненное такого восторга, что у Леманского перехватило горло. Это не были вежливые аплодисменты Худсовета. Это был крик живой души, которая узнала себя в зеркале искусства.

— Свет… — шептала Алина, вытирая слезы. — Володя, ты видишь? Они увидели свет.

Их вызвали на сцену. Вся группа — Ковалёв, Катя, изможденный, но сияющий Гольцман и Владимир — стояли под прицелом сотен глаз. Нарком поднялся со своего места и первым начал аплодировать, задавая тон всему залу. Борис Петрович за кулисами буквально сполз по стене, вытирая лицо мокрым платком.

Когда торжественная часть закончилась и люди начали медленно расходиться, Владимир столкнулся в дверях с Павлом Сергеевичем Беловым. Цензор стоял в тени колонны, застегивая свое серое пальто. Его лицо оставалось непроницаемым, но когда режиссер поравнялся с ним, Белов остановился.

— Вы победили, Леманский, — негромко сказал Белов. — Вы ослепили не только меня, вы ослепили всю Москву. Знаете, в чем ваша главная хитрость?

— В чем же, Павел Сергеевич? — Владимир смотрел ему прямо в глаза.

— В том, что после вашего фильма люди не захотят больше ходить строем. Они захотят ходить по мосту навстречу солнцу. Вы подарили им опасную надежду. И я боюсь, что я единственный в этом зале, кто понимает, какую цену нам всем придется за это заплатить со временем. Но… — Белов на мгновение замялся, и в его взгляде промелькнуло что-то человеческое. — Но скрипка в конце… она была безупречна.

Белов кивнул и исчез в морозной мгле Арбата.

Володя и Алина вышли на площадь. Снег продолжал падать, укрывая город белым пушистым одеялом. Сзади слышались голоса группы — Гольцман и Ковалёв о чем-то спорили, смеясь, Катя раздавала афиши прохожим.

— Мы это сделали, Аля, — Владимир обнял её за плечи, согревая. — Мы действительно это сделали.

— Нет, родной, — она прижалась к его груди. — Мы только начали. Теперь Москва зазвучит по-другому. Твоя симфония только начинается.

Леманский посмотрел на небо. Там, над крышами старых домов, зажигались звезды. Он чувствовал, как время — его странное, запутанное время — окончательно склеилось в единый, неразрывный кадр. Больше не было будущего и прошлого. Было только это «сейчас», пахнущее снегом, победой и любовью.

Они пошли по Арбату, две тени на фоне золотых окон города, и за их спинами «Художественный» продолжал сиять, храня в своих недрах ослепительную тайну их Симфонии. Владимир знал, что впереди будет много трудностей, но этот вечер останется в его памяти как самый главный монтажный план. План, где свет победил тьму, а тишина скрипки оказалась громче всех пушек мира.

— Пойдем домой? — спросила Алина. — Мама, наверное, уже поставила чайник.

— Пойдем, — улыбнулся Владимир. — Домой. Теперь у нас действительно есть дом.

Они скрылись в пелене снегопада, и только тихая, высокая нота, казалось, всё еще дрожала в морозном воздухе Москвы, провожая их в новую, настоящую жизнь.

Глава 12

Этот день начался не с резкого звонка будильника и не с требовательного стука в дверь монтажной. Он начался с тишины