Режиссер из 45г II - Сим Симович

Владимир Игоревич? — голос Белова прозвучал негромко, но в пустом зале он отозвался гулким эхом. — Ночные записи — это всегда… изнурительно. Особенно когда ищут звук, которого не существует в природе.

Володя поставил кружку на стойку. Звук удара фаянса о дерево был сухим и четким.

— Звук существует, Павел Сергеевич. Просто не все уши готовы его услышать. А насчет сна… — Володя позволил себе легкую, почти незаметную улыбку. — Когда делаешь то, во что веришь, сон — это излишество.

— Вера — вещь опасная, — Белов сделал шаг вперед. Теперь их разделял только стол. — Она часто ослепляет. Человек начинает видеть свет там, где другие видят только тень. Или наоборот. Я вчера слушал вашу запись из-за двери студии. Трубы… Трубы были убедительны. Очень громко. Почти заглушают всё остальное.

Белов сделал паузу, и его взгляд стал еще более острым, почти режущим.

— Но у меня хороший слух, Леманский. Я слышал, что происходит, когда трубы замолкают. Та самая скрипка в конце… Знаете, о чем она мне напомнила?

— О чем же? — Володя не шелохнулся.

— О человеке, который стоит на краю пропасти и пытается петь, когда нужно молиться. Это очень красиво, Владимир Игоревич. Но в нашей стране на краю пропасти принято строить мосты, а не петь. И мосты эти должны быть из стали, а не из… теней.

Володя почувствовал, как внутри него закипает ярость, но он подавил её, оставив только холодный расчет. Он снова вспомнил Сашку и Веру на фоне солнца.

— А вы не думали, Павел Сергеевич, что песня — это и есть то, что делает сталь моста живой? Что без этой «скрипки» ваш мост — просто груда мертвого железа, по которой никто не захочет идти в будущее?

Дуэль взглядов достигла своего пика. Белов смотрел на Володю с каким-то странным, почти болезненным восхищением. Он понимал, что перед ним не просто нарушитель правил, а идейный противник, обладающий той внутренней свободой, которой у самого Белова не было и никогда не будет. И именно это делало Володю смертельно опасным.

— Вы идеалист, Леманский, — Белов наконец отвел взгляд, глядя в свой стакан. — А идеалисты в наше время плохо кончают. Они сгорают в том самом свете, который так любят снимать.

— Лучше сгореть в свете, чем гнить в серости, — отрезал Володя.

Белов хмыкнул, взял свой чай и, не глядя больше на Володю, направился к выходу. У самой двери он остановился и обернулся. Его лицо снова превратилось в непроницаемую маску государственного чиновника.

— Мы увидимся на финальной склейке, Владимир Игоревич. Я буду смотреть ваш фильм не глазами «идеалиста», а глазами государства. И поверьте, я увижу каждую вашу «скрипку». Даже ту, которую вы попытаетесь спрятать за грохотом труб.

Он вышел, аккуратно прикрыв за собой тяжелую дверь.

Володя остался стоять у стойки. Ноги его слегка подкашивались, а ладони были мокрыми. Эта короткая схватка отняла у него больше сил, чем двенадцать часов записи оркестра. Но внутри него пела та самая тишина, которую Белов так боялся.

— Он боится, — прошептал Володя в пустой зал. — Он боится красоты больше, чем я боюсь его отчетов.

Молча допил остывший кофе и решительно направился к выходу. Впереди был монтаж. Впереди была битва за каждый кадр. Но теперь он точно знал: он не один. За ним стояли Гольцман, Катя, Ковалёв, Алина и та правда, которую невозможно запретить ни одним приказом.

Вышел из буфета. Москва за окнами «Мосфильма» заливалась холодным утренним светом, и Володя шагнул в этот свет с поднятой головой. Дуэль продолжалась, но первый раунд остался за ним.

Глава 11

После встречи с Беловым Володя чувствовал себя так, словно только что вышел из-под ледяного ливня. Буфет с его запахом застоявшегося чая остался позади, но взгляд «наблюдателя» всё еще жег спину. Он не пошел в монтажную — там Катя уже начала свою «партизанскую» склейку, и лишние свидетели ей были не нужны. Ноги сами привели его обратно в Первую студию.

Там было темно. Большой зал звукозаписи теперь казался пещерой, где уснули звуки. Гольцман не ушел. Он сидел на дирижерском подиуме, опустив голову на руки. Перед ним на пюпитре лежала партитура финала, исчерканная красным карандашом — следы ночной битвы за каждый такт.

Володя вошел тихо, но в этой абсолютной тишине даже скрип половицы прозвучал как выстрел. Илья Маркович вздрогнул и поднял голову. В полумраке его лицо казалось маской из белого гипса.

— Он ждет нас, Илья Маркович, — сказал Володя, подходя к подиуму. — Я только что столкнулся с ним в буфете.

Гольцман не спросил «кто». Он просто поправил пенсне, которое едва держалось на переносице.

— Белов… — прошептал композитор. — Он ведь не просто чиновник, Володя. Он — эхо нашего времени. Холодное, точное эхо. И что же он сказал?

— Он слышал скрипку. Слышал ту самую ноту в конце, когда трубы замолкают. Он назвал это «песней над пропастью». И он будет в монтажной при финальном сведении. Он собирается препарировать каждый наш кадр, каждый звук.

Гольцман медленно поднялся. Его суставы хрустнули, он казался совсем дряхлым стариком, но когда он заговорил, в его голосе снова прорезалась та самая сталь, которая дирижировала сорока музыкантами.

— Значит, медь не помогла. Моя «звуковая завеса» оказалась прозрачной для его слуха. Он слишком умен для простого грохота. Белов ищет не шум, он ищет смысл. И он нашел его в той последней скрипке.

— Нам нужен финальный штрих, — Володя оперся руками о край подиума. — Не просто маскировка, а нечто такое, что ослепит его в самый решающий момент. Физиологически. Психологически. Нам нужно, чтобы он увидел триумф там, где мы оставили правду.

Гольцман задумался. Он начал мерить шагами небольшое пространство вокруг пульта, заложив руки за спину. Тихие шаги по дереву выстукивали какой-то сложный, нервный ритм.

— Ослепить… — бормотал он. — Вы помните, Владимир Игоревич, что происходит с человеком, когда он слишком долго смотрит на солнце? Возникает «слепое пятно». Глаз видит свет, но мозг перестает различать детали. Мы должны создать это пятно в его сознании.

Володя выпрямился.

— Как? У нас есть кадр: Сашка и Вера — тени на фоне ослепительного солнца. Белов хочет видеть их «ясные глаза». Мы вклеиваем тень. Чтобы он не заметил подмены, нам нужно, чтобы в этот момент его мозг… отключился.

— Резонанс, — вдруг сказал Гольцман, остановившись. Он посмотрел на Володю с безумным блеском в глазах. — Мы используем резонанс. Не только музыкальный, но и визуальный. Послушайте, Володя… В ту секунду, когда на мосту вспыхивает солнце — то самое,