Режиссер из 45г II - Сим Симович

Он боковым зрением видел, как Белов подался вперед, вглядываясь в мелькание кадров. Цензор искал подвох, искал ту самую «крамолу», о которой писал в отчетах, но лавина звука и быстрый монтаж не давали ему зацепиться за детали.

— Быстрее, Катя… — одними губами прошептал Володя.

Ритм стал невыносимым. Кадры сменялись каждую долю секунды. Напряжение в музыке Гольцмана достигло предела — трубы вышли на верхние регистры, литавры били прямо в виски. И в тот самый миг, когда герои выбежали на середину Крымского моста, произошло то, ради чего всё затевалось.

Экран внезапно взорвался ослепительно белым светом. Это не было солнце — это был «световой удар», пересвеченный кадр, за которым Володя спрятал те самые черные силуэты Сашки и Веры. И в ту же секунду Гольцман обрушил на аппаратную свой звуковой хаос. Все инструменты оркестра слились в один чудовищный, оглушительный диссонанс.

Белов непроизвольно зажмурился. Удар был физиологическим — сочетание визуальной вспышки и звукового взрыва на мгновение ослепило и оглушило цензора. В этом белом ничто, в этом грохоте, который казался триумфальным финалом, человеческий мозг потерял способность различать контуры.

И тут же всё оборвалось.

Наступила тишина. На экране медленно таяло белое марево, переходя в спокойный, золотистый свет заката. И в этой тишине запела скрипка. Та самая одинокая скрипка, которую Гольцман отстоял ночью.

Павел Сергеевич открыл глаза. Он выглядел растерянным. Оптический эффект «слепого пятна» еще плыл перед его взором, и в этом пятне силуэты влюбленных, растворяющиеся в свете, казались ему просто бликами грандиозного торжества.

— Это… — Белов замялся, потирая переносицу. — Это было очень… мощно.

Володя медленно выдохнул. Леманский чувствовал, как по спине стекает холодный пот. Он не оборачивался, боясь выдать торжество в своих глазах.

— Мы хотели передать ослепление от радости, Павел Сергеевич, — тихо произнес режиссер. — Свет победы, который застилает глаза.

Гольцман рядом на диване шумно вздохнул. Композитор выглядел так, будто только что спасся с тонущего корабля.

— Музыкально это оправдано, — подал голос маэстро, стараясь, чтобы его голос не дрожал. — Высшая точка резонанса. Физика звука, не более того.

Белов поднялся. Он подошел к монтажному столу и посмотрел на замершую пленку. На матовом стекле сейчас был виден только хвост кадра — чистая, прозрачная лента. Цензор долго молчал, вглядываясь в пустоту, словно пытался восстановить в памяти те секунды вспышки. Его аналитический ум боролся с тем, что только что испытало его тело.

— Вы очень хитроумный человек, Леманский, — наконец произнес Белов. В его голосе не было злости, скорее — странное, сухое уважение. — Вы заставили меня ослепнуть. Буквально. Я не увидел ваших «теней», потому что я вообще ничего не видел, кроме этого проклятого солнца. Но я услышал тишину.

Цензор повернулся к Владимиру. В полумраке его глаза за стеклами очков блеснули холодно и проницательно.

— Знаете, что я вам скажу? Это ослепление… оно сработает. На Худсовете все будут так же оглушены этим вашим «белым шумом», что подпишут акт, не глядя. Они примут это за высший пафос. Но знайте, Володя… я-то знаю, что вы спрятали в этом свете. Вы спрятали там право на одиночество.

Белов взял свою папку со стола и направился к выходу. У самой двери он остановился.

— Картину я подпишу. Не потому, что я поверил вашим трубам. А потому, что это чертовски талантливая диверсия. А талант в нашей стране — товар дефицитный. Но больше не попадайтесь мне на глаза со своим «светом», режиссер. В следующий раз я приду в темных очках.

Дверь за ним закрылась с сухим щелчком.

В аппаратной повисла мертвая тишина. Катя бессильно опустила руки на колени. Гольцман закрыл лицо ладонями. Леманский подошел к окну и прислонился лбом к холодному стеклу. Снаружи, над «Мосфильмом», вставал настоящий рассвет, бледный и спокойный.

— Мы победили, — прошептала Катя из своего угла.

— Нет, — Володя покачал heads. — Мы просто выжили. Но наш свет теперь останется на пленке навсегда.

Леманский посмотрел на Гольцмана. Старик поднял голову и слабо улыбнулся. Они сделали это. Операция «Прикрытие» закончилась успехом. Симфония получила свой голос, и теперь этот голос принадлежал не Комитету, а им двоим и той Москве, которую они так отчаянно пытались вочеловечить.

Владимир знал, что впереди еще будет премьера, будут отзывы в газетах и, возможно, новые анонимки. Но это ослепительное белое ничто, которое они только что создали, уже стало фактом истории.

— Идемте, — сказал Леманский, отстраняясь от окна. — Нас ждет Алина. Я обещал ей, что сегодня мы будем пить чай и не скажем ни слова о кино.

— Самый лучший сценарий на вечер, — согласился Гольцман, поднимаясь с дивана.

Они вышли из душной аппаратной в коридоры студии, и шаги их звучали легко и уверенно. Москва просыпалась, и в её гуле уже слышались первые такты той самой музыки, которую они только что защитили в темноте монтажной комнаты.

* * *

Зимняя Москва встретила вечер премьеры колючим, праздничным снегом. Крупные хлопья медленно опускались на Арбатскую площадь, закручиваясь в воронках у входа в кинотеатр «Художественный». Старинное здание, украшенное афишами, казалось сегодня светящимся островом в океане сумерек. Над входом красовалась надпись, выведенная строгим шрифтом: «Московская симфония».

Владимир стоял у колонны, поправляя воротник пальто. Режиссер чувствовал себя так, будто его выставили на всеобщее обозрение без доспехов. Внутри всё сжималось в тугой узел, который не могли развязать ни успокаивающие слова Бориса Петровича, ни торжественный гул толпы. Леманский смотрел на людей, струившихся внутрь: офицеры в парадных мундирах, женщины в подбитых ватой пальто, рабочие со стройки на Калужской заставе, которых он лично пригласил на показ. Все они шли смотреть на свою жизнь, переплавленную в серебро кинопленки.

— Ты дрожишь, — тихий голос Алины заставил его обернуться.

Она стояла рядом, и в свете фонарей её лицо казалось высеченным из драгоценного опала. На ней было то самое платье из парашютного шелка, спрятанное под тяжелой шубкой, но морозное кружево на воротнике уже выдавало её неземную, ослепительную красоту. Алина улыбалась, и в этой улыбке было столько спокойной веры, что Володя наконец смог сделать глубокий вдох.

— Я не дрожу, Аля. Я просто… я не знаю, готовы ли они увидеть то, что мы там спрятали.

— Они готовы, — она крепко взяла его за руку. — После четырех лет тьмы люди всегда готовы к свету. Идем. Нас ждут.

В фойе пахло мокрой шерстью, пудрой и дешевым одеколоном. Здесь уже собралась вся съемочная группа. Петр Ильич Ковалёв, непривычно торжественный в строгом костюме, нервно теребил запонку. Рядом с ним стояла Катя. Монтажница выглядела так, будто не спала неделю, но её глаза