Режиссер из 45г II - Сим Симович

Леманский обнял её, чувствуя, как внутри него пульсирует тихая, уверенная радость. Он вспомнил блестящие вечеринки своего будущего, фотовспышки, пустые разговоры о рейтингах и кассовых сборах. Всё это казалось теперь декорациями из плохого, дешевого фильма. Здесь, на Покровке, в окружении этих людей и этой истории, было больше жизни, чем во всей его прошлой реальности.

— Знаешь, Аля, — Владимир поцеловал её в висок. — Я за свою жизнь видел много праздников. Но ни на одном из них не было самого главного — ощущения, что завтрашний день действительно имеет значение. А с тобой… с тобой я впервые понял, что подготовка к свадьбе — это не планирование мероприятия. Это строительство фундамента. Каждое имя в нашем списке, каждая ниточка в твоем кружеве — это кирпичи. И наш дом будет стоять долго. Очень долго.

Аля улыбнулась и плотнее прижалась к нему. Они замолчали, слушая, как где-то в глубине коммуналки кто-то завел патефон. Старая, шипящая пластинка выводила знакомую мелодию Вертинского.

— Мы ведь не просто женимся, — продолжал Владимир, глядя на звезды. — Мы закрепляем нашу победу. Ты, я, Илья Маркович со своей музыкой — мы все выжили, чтобы наступил этот день. Чтобы мы могли просто выбирать кружево и писать приглашения. Это и есть высшая форма свободы.

Они провели этот вечер, обсуждая будущий дом. Леманский рассказывал, как они поставят большой мольберт у окна, чтобы Аля могла рисовать рассветы. Аля мечтала о книжных полках до самого потолка, где будут стоять не только сценарии, но и все те стихи, которые Владимир читал ей по памяти.

Подготовка к свадьбе стала для них своеобразным актом творения. Они не просто следовали ритуалу, они создавали свой собственный мир внутри огромной, восстанавливающейся страны. В этом мире не было места страху перед доносами или цензурой. Был только вкус чая с малиновым вареньем, холод кружевных узоров и тепло рук, которые больше не хотели разжиматься.

Перед сном Владимир еще раз взглянул на приглашение, которое Аля нарисовала утром. Те две маленькие тени у памятника Пушкину больше не казались ему одинокими. Они были центром Вселенной.

— Завтра пойдем к Варваре Михайловне, — прошептал он, когда Аля уже начала засыпать. — Будем мерить твое «морозное» платье.

— Самый красивый костюм в истории кино, — сонно отозвалась она.

— Нет, родная. Самый красивый наряд в истории нашей жизни.

Леманский закрыл глаза, чувствуя, как время окончательно теряет свою власть. В этой комнате на Покровке рождалось будущее, которое было гораздо надежнее любых предсказаний. Будущее, которое они строили сами, стежок за стежком, вдох за вдохом. И Владимир знал, что когда наступит день их свадьбы, Москва зазвучит той самой симфонией, которую они начали писать на Крымском мосту, но закончат только спустя много-много счастливых десятилетий.

Дом Варвары Михайловны в одном из затишных переулков Замоскворечья казался реликтом из другого века. Здесь не пахло коммуналкой; здесь пахло сухими травами, горячим утюгом и чем-то неуловимо изысканным — смесью дорогой пудры и старой библиотеки. Сама хозяйка, некогда ведущая модистка императорских театров, встретила их в строгом черном платье с неизменной мерной лентой на шее. Её глаза, острые и цепкие, мгновенно просканировали Алю, словно снимая мерки без всяких приборов.

— Ну, проходите, заговорщики, — проскрипела Варвара Михайловна, жестом приглашая их в комнату, заставленную манекенами и рулонами ткани. — Принесли свое сокровище? Покажите-ка.

Владимир бережно положил на раскройный стол сверток с парашютным шелком и пожелтевшую коробку с кружевом матери. Старая мастерица подошла к столу, как хирург к операционному полю. Она коснулась шелка, и по комнате прошел легкий, сухой шелест.

— Трофейный, — констатировала она, потирая ткань между пальцами. — Капроновый шелк. Упрямый, скользкий, но держит форму как сталь. Идеально для юбки в пол. А это что у нас?

Когда она открыла коробку с вологодским кружевом, в комнате словно наступила тишина. Варвара Михайловна замерла, и её суровое лицо на мгновение смягчилось.

— Маточка моя… — прошептала она, поднося кружево к самым глазам. — Это же ручная работа, коклюшки. Сейчас так не плетут. Это не просто узор, это мороз на окне, который не тает. Ты понимаешь, девочка, что ты на себя наденешь?

Аля робко кивнула, глядя на Владимира. Тот стоял у окна, заложив руки за спину, и чувствовал, как в горле встает комок.

— Я хочу, чтобы это было не просто платье, Варвара Михайловна, — тихо сказал Леманский. — Это должен быть финал нашей симфонии. Свет и хрупкость против всего того свинца, что мы пережили.

— Ладно, режиссер, не митингуй, — ворчливо отозвалась мастерица. — Сама вижу. Иди-ка ты, голубчик, в коридор. Посиди там, покури. Нечего тебе смотреть, как из куколки бабочка рождается. Раньше времени не положено.

Владимир послушно вышел, прикрыв за собой тяжелую дверь. В коридоре тикали старые часы с кукушкой, а из-за двери доносилось шуршание ткани, звон булавок и приглушенные голоса женщин.

— Руки подними, барышня, — командовала Варвара Михайловна. — Дыши глубже, не падай в обморок, корсет я делать не буду, нечего ребра мучить. Шелк пустим по косой, он будет литься как вода. А кружево… кружево ляжет на плечи, как иней.

— А оно не слишком желтое? — донесся взволнованный голос Али. — Может, его выбелить?

— Глупости не говори! — отрезала модистка. — Это благородная патина времени. Белый шелк и это кремовое кружево — это же как молоко с медом. Ты в нем будешь не невестой с открытки, а видением. Володя твой с ума сойдет, если еще не сошел.

Владимир мерил шагами узкий коридор. Он вспомнил, как в будущем, в том далеком и пустом 2025-м, невесты выбирали платья в огромных салонах, глядя в экраны планшетов. Всё было предсказуемо, дорого и бездушно. А здесь, в этом полумраке Замоскворечья, рождалось нечто сакральное. Каждый стежок Варвары Михайловны был молитвой о мире.

Наконец дверь приоткрылась.

— Заходи, горемычный, — позвала мастерица. — Только не хватай руками, иголки кругом.

Владимир вошел и замер у порога. Аля стояла на невысоком деревянном подиуме перед огромным трельяжем. Платье еще было «на живую нитку», кое-где торчали булавки, но основа была готова.

Тяжелый парашютный шелк, плотный и матовый, ниспадал до самого пола тяжелыми складками, создавая величественный, почти архитектурный силуэт. Но всё меняло кружево. Оно обволакивало её плечи и грудь тончайшей, невесомой пеленой. Узоры вологодских мастериц действительно напоминали застывшее дыхание зимы. Тонкая шея Али казалась еще более хрупкой в обрамлении этого плетения.

Она посмотрела на него в зеркало, и Владимир увидел в её глазах