Режиссер из 45г II - Сим Симович

Монтажница медленно сняла очки и потерла переносицу. Она долго молчала, не глядя на Володю.

— Белов был прав, — наконец произнесла она шепотом. — Это опасно красиво. Это… Владимир Игоревич, вы понимаете, что мы сейчас увидели?

— Я увидел свободу, Катя, — ответил Володя, чувствуя, как его бьет мелкая дрожь.

— Свободу… — она горько усмехнулась и повернулась к нему. В её глазах, обычно таких спокойных, теперь плескался настоящий страх. — Это не свобода. Это приговор. Вы посмотрите на этот кадр! Здесь нет «советского человека». Здесь нет рабочего, нет фронтовика, нет строителя новой Москвы. Здесь есть две Тени. Две личности, которые противопоставили себя всему остальному миру. А этот свет? Это же мистика! Это религиозный экстаз, а не соцреализм!

Она вскочила и начала мерить шагами тесную комнату, нервно теребя край халата.

— Комитет нас уничтожит. Белов напишет в отчете, что вы намеренно обезличили народ-победитель. Что вы превратили триумф в похороны реальности. Этот контрсвет… он ведь делает их святыми, Володя! Вы понимаете? Святыми на фоне Крымского моста!

Володя встал и подошел к столу. Он смотрел на замерший кадр. Там, на матовом стекле, Сашка и Вера всё еще держались друг за друга вопреки всему миру.

— Катя, послушай меня, — сказал он, и его голос был твердым, как та сталь, из которой был сделан мост. — Мы не будем это вырезать. И мы не будем это переснимать.

— Вы с ума сошли! — она остановилась и уставилась на него. — У нас план сдачи через две недели. Нас закроют, фильм положат на полку, а вас… вас в лучшем случае отправят снимать хронику на Камчатку!

— Не положат, — Володя усмехнулся, вспоминая свои знания из будущего о том, как работает система. — Потому что мы спрячем этот кадр внутри такой «правильной» обертки, что они его проглотят и не заметят. Гольцман уже пишет музыку. Трубы, медь, фанфары. Мы оглушим их пафосом, Катя. Мы заставим их смотреть на этот свет под звуки победного марша. И они поверят, что это — сияние коммунистического будущего.

Катя подошла к столу и снова посмотрела на изображение. Она протянула руку в перчатке и коснулась стекла там, где Вера прижималась лбом к плечу Сашки.

— Какая же это красота… — прошептала она, и в её голосе прорезалась непрошеная слеза. — Знаете, Владимир Игоревич, я ведь в сорок первом тоже вот так стояла на мосту. Только провожала. И я не помню лица того человека. В памяти остался только вот этот свет в глаза… и этот черный силуэт в шинели. Вы попали в самую точку боли. И именно за это вам не простят.

Она резко обернулась к нему.

— Мы будем монтировать это ночью. Тайком. В официальный «сбор» мы пустим другие дубли — там, где Ковалёв всё-таки подсветил их лица отражателями. У нас есть такие кадры?

— Есть, — кивнул Володя. — Два скучных, «правильных» дубля. Для цензуры.

— Хорошо. А этот… — она любовно коснулась катушки с пленкой. — Этот мы вклеим в последний момент. Прямо перед окончательной печатью позитива. Когда Гольцман сведет звук. Медь прикроет тень. Это будет наш «Троянский конь». Но если нас поймают…

— Я возьму всё на себя, Катя. Тебе ничего не будет. Скажешь — режиссер заставил под угрозой увольнения.

— Глупости не говорите, — она снова села за стол и решительно взяла ножницы. — Я в кино не первый день. Я знаю, ради чего стоит идти на плаху. Этот кадр — лучшее, что я видела за двадцать лет работы. Он стоит того, чтобы рискнуть всем.

Она начала осторожно разрезать пленку, готовя её к склейке. Володя наблюдал за её движениями, чувствуя, как в этой маленькой комнате рождается настоящий заговор. Заговор красоты против серости.

— Знаете, что самое страшное, Владимир Игоревич? — спросила Катя, не отрываясь от работы.

— Что?

— Что Белов — он ведь умный. Он ведь тоже почувствует этот свет. Он не дурак, он понимает в эстетике. И именно это делает его самым опасным врагом. Он увидит здесь не «ошибку», он увидит здесь Силу. Которая ему неподконтрольна.

— Пусть видит, — ответил Володя. — Пока музыка гремит, он будет сомневаться. А когда он поймет — фильм уже будет в кинотеатрах. Его уже нельзя будет «развидеть».

Они работали до самого рассвета. Снаружи, за окнами монтажной, Москва постепенно просыпалась, наполняясь гулом машин и трамвайными звонками. А здесь, в полумраке двенадцатой комнаты, двое людей по крупицам собирали свою правду. Катя резала и клеила, Володя выстраивал ритм каждого кадра, следя за тем, чтобы тень и свет сменяли друг друга с математической точностью Гольцмана.

Когда первая склейка была готова, они еще раз прогнали сцену. Теперь, соединенная с предыдущими кадрами стройки, она выглядела еще мощнее. Из хаоса кирпича и бетона, из гула и пота рождалось это чистое, ослепительное сияние моста.

— Опасно… — повторила Катя, выключая аппарат. — Но боже мой, как же это красиво. Уходите, Володя. Скоро придет дневная смена. Эту коробку я спрячу в сейф под «некондицию».

Володя вышел на крыльцо монтажного корпуса. Утренний воздух был резким и чистым. Он посмотрел на восток, где над городом снова вставало солнце — то самое солнце, которое они только что заперли на пленку. Он чувствовал себя абсолютно опустошенным и в то же время наполненным до краев.

Он знал, что Белов еще вернется. Что анонимки будут множиться. Что впереди — худсовет, который может раздавить их в одно мгновение. Но сейчас, идя по двору «Мосфильма», он улыбался. Потому что он видел этот свет. И он знал: то, что один раз было увидено, уже нельзя отменить.

— Мы прорвемся, — прошептал он в сторону Крымского моста, который едва угадывался в утренней дымке. — Мы обязательно прорвемся.

Задумчиво пошел к выходу, к своей новой жизни, которая с каждым днем становилась всё более опасной, но и всё более настоящей.

Глава 10

Вечерний Тверской бульвар был наполнен тем особым, прозрачным покоем, который случается в Москве только в конце сентября. Золото лип еще не осыпалось под ноги, а висело в воздухе густым, неподвижным маревом, подсвеченным снизу мягким светом редких фонарей. Воздух пах остывающим камнем, дымком от далеких костров и свежестью близкой осени.

Володя и Алина шли медленно, намеренно сбиваясь с ритма прохожих. Он крепко держал её за руку, чувствуя тепло её ладони и легкую шероховатость пальцев — следствие многочасовой работы с углем и бумагой. Сегодня он дал себе негласную клятву: ни слова о монтажной, ни звука о Белове, ни мысли о том, как «протащить» кадры с