Федька Волчок - Юрий Лермонтович Шиляев

— Почему вы считаете, что я зеленый? — спросил его спокойно.

— Да ты кто такой, чтобы меня тут спрашивать и указывать мне что-то? — взревел Рукавишников. — Ты тля, ты передо мной кто ты?

Будь я действительно подростком тринадцати лет, я бы растерялся. Но мне столько же, сколько этому старику напротив. Я спокойно смотрел в его глаза.

— Иван Васильевич, я — единственная ваша надежда. В особенности на продолжение вашего семейного дела. И другого человека, продолжить его, вы, к сожалению, не родили.

— Ишь ты какой умный! Сам признал или кто тебя надоумил? Кто ты мне, я решу сам. Сам, понимаешь? — он смотрел на меня зверским взглядом. Но мой, думаю, был не хуже.

— Волчок, истинно волчок, — произнес он. — Зверев, где ты этого звереныша пригрел?

— Да там. Где его гувернантку порешили, и где его нашли, — ответил Зверев.

Старик соскочил с места и, обежав стол, подскочил ко мне, рванул с плеча рубаху. Тут же замер и, утерев слезу, сказал:

— Мой внук. Родной.

На голом плече сверкало родимое пятно — коричневый листок дуба. По крайней мере похоже на то.

— Ну и? — спросил я, после того, как Рукавишников оголил мое плечо.

— А то, что глаза у тебя твоей матери. Чудские.

Он вздохнул.

— Мать твоя была девкой непонятной. С Алтайских… — тут он замялся. — не знаю, как объяснить тебе, сынок. Но мать твоя была не из наших, человеческих. Глаза у тебя ее. Как будто мне в душу через тебя смотрит, — сказал он и замолк.

Тут же повернулся в сторону Зверева и сказал:

— Завтра к Курилову. И он в Томск ездил, и я тоже. И результаты у нас куда разные!

Глава 15

Утром Зверев запряг пролетку и мы выдвинулись из дома рано, еще и девяти не было. Поехали к гостинице госпожи Сасс, на улицу Иркутскую, в будущем — Пушкинскую. Она еще стояла напротив Петропавловского собора. Гостиница, к сожалению, сгорит в огне Великого Барнаульского пожара, а собор снесут в тридцатых годах следующего столетия, сразу после революции.

Первым знакомым, который нам встретился, был Курилов. Он, видимо, в большом стрессе, нервно вышагивал перед гостиницей. Увидев нас, следователь обрадовался, на лице сразу появилось такое облегчение, будто Богу в глаза заглянул. Впрочем, в церковь ему не помешало бы сходить, перед встречей-то с моим дедом.

Дмитрий Иванович спрыгнул с пролетки, похлопал жеребца по шее, перекинул вожжи через его голову и привязал к коновязи.

— Дмитрий Иванович! — Курилов подбежал к Звереву и затряс его руку. — Как рад вас видеть, как рад! Боюсь, знаете ли, идти к Ивану Васильевичу. Слышал, что он сегодня не в духе, полового тростью уже отходил с утра. Еда ему не понравилась, которую он ему из ресторана принес. Яйца говорит, пережарены, хлеб сухой, масла положили — как украли. И прям поперек хребта ему палкой. Я еще с вашим хозяином, сказал, поговорю, чтобы тебя, мол, уволили. А потом приказчика с лестницы спустил, вода ему для умывания слишком холодной показалась. У меня коленки слабые стали, подгибаются.

— Так и хорошо, вы на них сразу и падайте, глядишь, пронесет, — пошутил Зверев, с трудом освободив свою ладонь из толстых пальцев следователя.

Но у Курилова, оказывается, чувство юмора отсутствовало как класс.

— Я дворянин, — спесиво поджав губы, заявил он. — Мне на колени если перед кем и падать, то только перед Господом Богом.

— А откуда такие сведения? — поинтересовался Зверев, меняя тему. — О буйстве Ивана Васильевича?

— Так от приказчика. Он с крыльца к моим ногам и выкатился, — и Курилов взглядом повторил путь приказчика со ступеней до своих ног. — Потом сел на ступеньку и заплакал. Говорит, если Иван Васильевич надолго, то он не выдержит. В прошлый приезд с лестницы летал, потом с переломанными ребрами лежкой лежал. Второй раз, говорит, не выдержу, шею сверну на ступенях. Хорошо, говорит, хоть старой веры, горничных не щупает. Другие постояльцы женщинам вообще проходу не дают.

— Странно, а что девки с Алтайской улицы здесь не работают? — удивился Зверев.

— Так вы же знаете госпожу Сасс, она строгих правил. Нужны прости… прости Господи! — следователь перекрестился. — Женщины легкого поведения, так и езжайте к ним сами. А в гостиницу не пускает, даже на порог. Намедни тут один купец с полюбовницей приехал, так и ту в гостиницу не пустили, в меблированные комнаты пришлось переехать.

— А идти надо, — прервал излияния Курилова Зверев. — Вчера за ужином Рукавишников высказывал недовольство проведенной вами работой.

Курилов побледнел, потом покраснел и снова побледнел.

— Сами понимаете, дело касается жизни его внука, — практически добил своего знакомца Дмитрий Иванович.

Он первым поднялся на крыльцо, я за ним. Меня сегодня «наряжали» особенно тщательно. Мария Федоровна три раза проверила чистоту моих рук, ушей и шеи. Велела подстричь ногти, хотя они и так были короткими. Одет был в серую шерстяную рубашку, брюки сегодня держались на подтяжках, и вообще был похож на гимназиста — почти по форме.

Следом поднялся бледный Курилов. Причину его страха я понял сразу же, как вошел в «апартаменты», которые снял мой дед. Хотя бас Рукавишникова услышал еще когда шли по коридору.

— Что за бедлам вы тут устроили! — гремел его голос. — Что говорите? Европейская гостиница? Да вы хоть раз в Европе бывали? Как там обслуживают, знаете? Как там, в Европе, постояльцу угождают, вы хоть краем глаза видели?..

Когда мы вошли, из его номера, как ошпаренный, выскочил прилизанный молодой человек с тонкими усиками над верхней губой.

— Егорка, что стряслось? — перехватил его под локоток Курилов.

— Да умаслить думал, девку ему в нумер организовал. Так он с гулящей бабой как джентльмен себя повел, вежливо так выпроводил, и денег дал. Сказал, чтобы Святителю Николаю свечку поставила, а сама дело дурное бросила бы да в монастырь пошла, грехи замаливать. А потом вызвал меня и тростью по спине да бокам. Говорит, что в приличном заведении блуд развел.

И он пошел к лестнице, потирая бока.

Да, крут у меня дедушка. Мне начинал нравиться этот старик. Вспоминал себя в своей прежней жизни. Все-таки разница в воспитании много значит. Сколько себя помню, я сильно ни под кого не подстраивался, не прогибался под начальство, но вот так, как он, никого и никогда не строил. Обычно просто пожимал плечами и на то, что мне не нравилось, реагировал просто — либо исправлял, если это важно, либо игнорировал. Старик же был каким угодно, но не безразличным. Да, склочным, да нрав крутой, но ему