Не та война 2 - Роман Тард

— Прапорщик. Плечо?

— Шов держит. Вчера в Рогозне на холоде ничего не сорвало.

— Хорошо. Через два дня снимем.

— Я к Вам по поручению Ржевского. Он сообщил, у Вас новая сестра милосердия по подмене.

— Да. Прибыла вчера из Бессарабского отряда, к нам на десять дней. Её основная штатная позиция — полевой госпиталь в Бессарабской дивизии, но там сейчас трое в отпуске, и часть санитарного состава перераспределяется по соседним полкам. Сестра она опытная, по моим первым впечатлениям — толковая, спокойная, не суетится. Я с ней сам с раннего утра успел поработать, она сегодня помогала Ковальчуку с перевязкой.

— Как зовут?

— Чернова Елизавета Андреевна. Вы её, кстати, видели в октябре. В лазарете, когда вы навещали Кротова-младшего. Она тогда у нас была одну смену, ездила сюда из дивизии. Я её тогда вам мельком назвал.

Я остановился у его стола.

— Елизавета Андреевна.

— Да.

Я вспомнил. Высокая, с прямым, ровным русым волосом, собранным в гимназическую косу под белой косынкой; серые глаза; плотные, без украшений, руки — рабочие; голос низкий, ровный, без ласковости. Она у Ляшко в октябре, перед Кротовским боксом, мне коротко, без церемоний, выдала статистику октябрьских раненых, и в этой её статистике я тогда впервые ощутил, что есть в полку взгляд на войну, которого у нас, офицеров, не бывает: взгляд того, кто чинит то, что мы ломаем.

— Я её помню. — Я сел на табурет у его стола.

— Ну, идите тогда к ней. Она в третьем боксе, у наших новых раненых из Иваньковской полуроты, утренние перевязки. Она вас встретит как Мезенцева, я ей вашу фамилию вчера называл по списку текущих посетителей лазарета.

— Хорошо.

Я встал.

— Прапорщик.

— Да.

— Одно. Сестра — спокойная, но не легкомысленная. Не ведите себя с ней как с младшей. У неё за плечами уже два месяца фронтового санитарного дела, она в Бессарабском отряде с сентября, видела достаточно. С ней лучше говорить как с равной по фронтовому опыту, не как с барышней. Она это ценит, я по первому разговору заметил.

— Принял.

— Идите.

В третьем боксе у наших новых раненых я увидел её сразу. Она сидела на табурете рядом с койкой одного из иваньковских пехотинцев — рядового Прокопенко, которого вчера ночью санитары привезли с лёгкой простудой, перешедшей в воспаление. Сестра меняла ему компресс на груди, медленно, аккуратно, с той определённой рукой, которая у медицинского персонала появляется только после полугода работы с настоящими ранеными, не с учебными.

Прокопенко лежал, прикрыв глаза. Дышал тяжело.

Лиза — я её называл уже мысленно по имени, хотя мы лично не знакомились, — увидев меня, не прервалась. Закончила компресс, аккуратно подоткнула ему одеяло, посчитала пульс на правом запястье, сделала отметку в маленькой записной книжке у себя в кармане передника. Только потом повернулась ко мне.

— Прапорщик Мезенцев?

— Да. Доктор Ляшко прислал.

— Я ждала. Сейчас закончу здесь, выйдем в коридор, поговорим минут десять. Ваш Прокопенко — у него температура утром тридцать восемь и три, мы его сегодня в покое держим. Поручик Ковальчук — два бокса дальше, ему перевязку я уже сменила. Штабс-капитан Ржевский — последний бокс, к нему я сейчас не зайду, я у него утром уже была, ему пока ничего не нужно. У вас вопросы по составу раненых?

— У меня по нему вопросов нет, я его знаю наизусть. У меня по вашей работе с ними. Я к вам от Ржевского, он просил с вами познакомить меня, как младший офицер связи между ротой и лазаретом. Я в эту неделю и.о. ротного.

— Я знаю. Доктор Ляшко мне вчера про вас рассказывал.

— И?

— Что и? Я рада, что вы ко мне зашли. Идите за мной.

Она встала, поправила косынку, коротко склонилась к Прокопенко, шепнула ему что-то ободряющее (он, видимо, услышал — у него лицо чуть смягчилось во сне), вышла. Я за ней.

Коридор полкового лазарета был узким, с высокими, плохо протёртыми окошками наверху, через которые шёл серый декабрьский свет. У стены стоял длинный, неудобный, с одной сломанной планкой деревянный диван, который санитары использовали для коротких пауз. Лиза села на него, ровно, сложив руки на коленях. Я сел на ту же скамью, в полутора шагах от неё, не ближе.

Полминуты мы молчали. В соседнем боксе кашлял кто-то из раненых, в дальнем — слышалось приглушённое бормотание двух санитаров.

— Прапорщик, — она первой, ровным голосом, — я с вами буду говорить как сестра милосердия с офицером, у которого в роте сейчас лежат четверо моих пациентов. Это — деловой формат. Если у вас есть вопросы вне этого формата, я их тоже выслушаю, но отвечать буду только на те, которые мне покажутся уместными.

— Понял, Елизавета Андреевна.

— Вы можете меня называть — на работе — «сестра» или «Чернова». «Елизавета Андреевна» оставьте на такие моменты, когда мы будем говорить вне работы.

— Принял, сестра.

— Сначала по делу. Ваш Ковальчук. Ляшко мне утром доложил, что у него заживление идёт быстрее ожидаемого. Я с этим согласна по виду раны. Если за следующие два дня не появится повторного воспаления — он действительно к десятому декабря сможет выйти. В строй сразу — нет, ему нужна неделя ходьбы по расположению с палочкой, до полной нагрузки. Командиру роты полную нагрузку лучше отложить до тринадцатого-четырнадцатого декабря. Передайте.

— Передам.

— Ваш Ржевский. Плечо у него заживает медленнее, чем казалось вчера. У него в шве с правого края ткань заживает чуть рыхло, я это сегодня утром заметила. Не критично, но нам с Ляшко придётся за этим швом наблюдать ещё дня три, прежде чем мы скажем «нормально». Если ткань начнёт расходиться — будем обрабатывать заново и наложим второй ряд швов. Для роты это значит: Ржевский к строю выйдет не через две, а через две с половиной — три недели, как и было в исходном прогнозе, не лучше. Передайте Добрынину, если у него на этот срок завязаны какие-то планы по ротации офицеров.

— Передам.

— Ваш Дорохов. У него рана в боку зажила хорошо, он уже в строю, но я его попрошу через вас передать: повязку держать сухой ещё четыре-пять дней, не снимать самостоятельно, не геройствовать. Унтер у вас тяжёлый, я его в