Не та война 2 - Роман Тард

— Понял, ваше высокоблагородие.

— Идите.

В ротной у меня к одиннадцати был обед, к половине двенадцатого визит к Иванькову на правый стык — передал ему предупреждение по Прокопенко, он принял. В час дня я снова к Ляшко, проверил Прокопенко лично через стекло — он спал, дыхание тяжёлое, температура та же. Ляшко решил его в покое держать до вечера.

К двум часам я вернулся в ротную. Леонтьев подал мне трубку — Добрынин из штаба полка.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Прапорщик. Я с Крыловым по тебе сегодня утром говорил. Чешский Вондрачек — хорошо. Крылов сделал свой отчёт, отослал в дивизию. Я за тобой эту работу подтверждаю и продолжать благословляю, при условии, что она не будет ломать твою службу в роте.

— Так точно.

— Ещё одно. Через десять дней, прапорщик, я у тебя жду в Ведринах разговора по полковой ротации. У нас с двадцать первого декабря по приказу штаба дивизии полк перебрасывается ближе к Перемышлю. Это пока тебе одно — для головы. Подробности я тебе скажу, когда подойдёт срок.

— Понял, ваше высокоблагородие.

— И последнее. По твоему Георгию — у меня сегодня от штаба дивизии получено уведомление: представление принято, отослано в штаб армии. Бумага идёт. По срокам жду извещения — около двадцати чисел декабря, плюс-минус.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Не за что. Ступай.

Связь оборвалась. Я положил трубку. Леонтьев на меня поднял глаза.

— Ваше благородие, что-то по полку?

— Перебазирование к Перемышлю с двадцать первого декабря, Леонтьев. Запиши в своём дневнике связиста. И подготовь к переезду список оборудования телефонной станции.

— Слушаюсь.

К ужину я уже был в своей землянке. Фёдор Тихонович подал мне горячую кашу. Я ел медленно, глядя на буржуйку. У меня в голове за день уложилось несколько новых вещей.

Лиза. Перебазирование. Бумага по Георгию в штабе армии. Вторая встреча с Вондрачеком 15 декабря. Возвращение Ковальчука 10 декабря. Завтра — девятое декабря, Ковальчук впервые в ротной у меня на чай.

Это всё — много, но укладывалось. У меня впервые с двадцать восьмого ноября в груди не было того тревожного фона, который у меня держался на «что-нибудь сломается». Сегодня у меня было ровное «работаю».

Поздно ночью в землянке я открыл свою отдельную тетрадь под тюфяком. Записал короткую строку:

«8 декабря 1914 года. Сестра милосердия Чернова Е. А. в лазарете. Третий человек в полку, постучавшийся в мой „второй слой“. Я ей дал ответ ещё мягче, чем Ржевскому. Она приняла. Предложила „пятиминутную разгрузку“. Я принял как предложение. Перебазирование к Перемышлю с 21 декабря. Бумага по Георгию в штабе армии».

Отдельной строкой, ниже, я добавил то, что в течение дня у меня в груди отдельно сложилось, но что я Ржевскому утром не передал и не хотел в подробностях разворачивать даже в тетради:

«У сестры Черновой — спокойствие, которого у меня самого в полку нет ни у кого, кроме Фёдора Тихоновича. Это два разных спокойствия. У Фёдора — крестьянское, через веру и через мою опору. У сестры — образованное, через профессию и через собственную тяжёлую биографию (брат на Северо-Западном). Её спокойствие — ближе к моему, чем к Фёдоровому. Это надо отметить».

Закрыл тетрадь. Положил под тюфяк.

Девятое декабря началось с обычной рутины. Утром построение, обход полосы, доклад Бугрова, проверка с Иваньковым. К десяти у меня в ротной появился Ковальчук — с палочкой, в шинели, с забинтованной ногой, но на ногах.

— Серёга.

— Кирюха.

— Десять минут с тобой за чаем — по разрешению Ляшко. Ляшко мне передал: «Прапорщику передайте, что я его сегодня вечером жду на снятие швов с плеча». Так что у тебя сегодня после ужина — лазарет.

— Принял.

Мы сели. Фёдор Тихонович подал чай. Ковальчук, осторожно, опираясь на палочку, на ящик у стола.

Минут семь мы говорили о ротных делах. На восьмой минуте Ковальчук, понизив голос:

— Серёга. Я слышал, у тебя вчера была сестра Чернова.

— Была. Откуда знаешь?

— Ляшко обронил. Он же мне швы менял.

— Что говорил?

— Ничего. Сказал коротко: «у вашего Мезенцева сегодня была сестра Чернова, она с ним по нашим раненым прошлась, и они потом ещё в коридоре поговорили минут десять». Я это к сведению принял. Серёга, ты с ней в каком формате говорил?

— В деловом плюс ещё короткий разговор о разном. Она мне предложила «пятиминутную разгрузку», если мне будет нужна.

— Она это никому не предлагает, Серёга. Я её знаю с октября, я её один раз в дивизии видел сам — она тогда с Ляшко после тифозного барака возвращалась. Эта сестра из тех, кто никого зря не выделяет.

— Я это сегодня же узнал у Ржевского.

— Серёга. Я тебе ничего не говорю с подтекстом. Я тебе только скажу: сестра Чернова — порядочный человек, и если ты с ней будешь иногда в эти десять дней говорить — хорошо. Но не потеряй голову. У тебя в полку сейчас линия другая. У тебя Георгий, у тебя Вондрачек, у тебя через двенадцать дней перебазирование к Перемышлю. У тебя не время для романа.

— Я понимаю, Кирюха.

— Я знаю, что понимаешь. Но я тебе как старший брат это всё равно скажу, ведь я по себе знаю, как у молодого офицера в лазарете порядочная сестра милосердия может за две недели голову повернуть.

Я улыбнулся коротко. Ковальчук — тоже.

— Кирюха. Спасибо.

— На здоровье.

Он допил чай. Взял палочку. Поднялся.

— Серёга. Я к Ляшко. Завтра я в строй официально.

— Жду.

— До завтра.

Он ушёл, опираясь на палочку, медленно, через ход сообщения. Я смотрел ему вслед. Через десять шагов он обернулся, помахал мне рукой. Я махнул в ответ.

Вечером я зашёл в лазарет к Ляшко. Он снял мне швы — четыре аккуратных нитяных узелка, по одному за раз, без боли, рука уже двигалась почти полностью.

— Прапорщик. С плечом всё. Берегите ещё неделю от тяжёлых движений. Револьвер можете носить с правой, но в бою с правой пока не разворачивайте.

— Понял.

— Сестра Чернова Вас сегодня не ждёт?

Я взглянул на него. Ляшко взглянул на меня поверх очков, без улыбки и без подтекста, ровным медицинским тоном.

— Она мне утром передала, что Вы у неё