Не та война 2 - Роман Тард

Третий: сказать ей честно, что я не могу полностью объяснить, и не пробую. Это не подтверждение и не опровержение, это согласие с тем, что у меня самого по этому вопросу неполная ясность.

Я выбрал третий.

— Елизавета Андреевна. Я Вам отвечу ровно настолько, насколько у меня сейчас есть собственная ясность. Я не возражаю Вашему наблюдению. Я с октября действительно изменился — это и Ляшко прав, и вы правы. Изменение это происходит не быстро и не однонаправленно. У меня бывают дни, когда я ощущаю себя продолжением прежнего Мезенцева, и бывают дни, когда я ощущаю себя другим. Какой из них настоящий — я Вам сейчас сказать не могу, потому что сам не знаю. Возможно, к весне у меня будет более ясная картина. Возможно, ясная картина будет только через год, как Ляшко предсказывает. Я с этой неясностью живу — пока — не как с проблемой, а как с фоном.

Она посмотрела на меня внимательно. В её глазах не было ни облегчения, ни разочарования, ни любопытства — только спокойное принятие моих слов.

— Прапорщик. Спасибо. Это — честный ответ. Мне такого ответа достаточно. Я Ляшко об этом разговоре говорить не буду. Я у себя оставлю то, что вы мне выложили, как личное наблюдение, не как медицинскую запись.

— Благодарю.

— Не за что.

Мы посидели на скамье молча ещё с минуту. Лиза наклонилась вперёд, сложила руки между коленями, посмотрела в пол.

— Прапорщик, ещё одна вещь.

— Да.

— Мне у Ляшко передали, что вы — единственный младший офицер у Ржевского в роте, который за эту неделю стал и.о. ротного. Я к этому сегодня ваше «не возвращение, а изменение» подбираю как один из возможных факторов. У человека, у которого после контузии формируется новое «я», часто бывает повышенная способность принимать на себя ответственность, которой у прежнего «я» не было. Это в медицинском отчёте Ляшко прошлого года по случаям контузии — встречающаяся закономерность.

— Возможно.

— Я к Вам это говорю не как медицинское наблюдение, а как слово человека, который сам сейчас пробует подобрать, что вы собой представляете. У меня брат на Северо-Западном, я о нём не знаю, я о вас узнала случайно, через работу. У меня сейчас один вопрос: Вы, Мезенцев, как Вы у себя в этой работе — устаете или нет? Я спрашиваю не как сестра пациента, я спрашиваю как человек человека.

Я подумал секунду.

— Устаю, Елизавета Андреевна. Сильно. Не от боёв. От того, что мне за каждый день надо проводить разговоров с шестью-семью людьми, и каждый разговор требует у меня внутренней подстройки. С Ржевским — одна подстройка, с Добрыниным — другая, с Вяземским — третья, с Ковальчуком — четвёртая, с Карповым — пятая, с Иваньковым — шестая, с Дороховым и Бугровым — седьмая. К концу дня я остаюсь без слов для самого себя. Этой ночью я в первый раз за неделю не сделал записи в своей собственной тетради, которую обычно пишу перед сном. Я просто уснул. Это, я думаю, признак того, что я к этой нагрузке не вполне готов.

— Это — признак того, что Вы к ней готовы по-настоящему, прапорщик. Кто к ней не готов — не устаёт. Те ломаются. Усталость — нормальная реакция работающего человека. Я Вам это говорю как сестра, у которой за два месяца в Бессарабском отряде через руки прошло около сорока младших офицеров. Я научилась отличать одних от других.

— Спасибо.

— Не за что. И ещё, Мезенцев.

— Да.

— Если Вам когда-нибудь, в эту или в следующую неделю, или позже, будет нужна, как у нас в санитарном отряде это называется, пятиминутная разгрузка — то есть короткий разговор с человеком, которому Вы ничего не должны и который Вам ничего не должен, — приходите ко мне в лазарет. Я в эти десять дней здесь. Вы у меня формально не пациент, у меня к Вам никакой медицинской задачи нет. Но я с Вами могу пять-десять минут поговорить ни о чём. У Вас в полку, насколько я понимаю, такой роли ни у кого нет.

— У меня есть Фёдор Тихонович.

— Фёдор Тихонович — Ваш денщик. Это другое. Денщик — это семья. Семья не разгружает, она поддерживает. Разгружает посторонний.

Я подумал.

— Спасибо, Елизавета Андреевна. Я приму это как Ваше предложение.

— Только как предложение, прапорщик. Не как обязательство. Я не настаиваю. Если не понадобится — не приходите. Если понадобится — приходите.

— Принял.

Она встала. Я тоже встал.

— Прапорщик. Я к третьему боксу.

— Я к Ржевскому.

— Хорошего дня.

— Хорошего дня, Елизавета Андреевна.

Она пошла направо. Я налево.

Сестра милосердия Елизавета Андреевна Чернова, двадцати четырёх лет, дочь земского врача из Тверской губернии, выпускница Высших женских курсов в Петербурге, добровольно ушедшая на фронт в августе тысяча девятьсот четырнадцатого года, второй месяц в Бессарабском санитарном отряде, шла по коридору полкового лазарета сто двадцать девятого пехотного Бессарабского полка, и у неё в груди была одна несформулированная вещь, которую она у себя из этого утра выносила.

Она с прапорщиком Мезенцевым проговорила минут двадцать. Из них десять — по делу, десять — нет. По делу было всё ясно: у Ковальчука рана заживает, у Ржевского медленнее, у Дорохова держится, у Прокопенко возможно осложнение. Это она передаст ротному, и ротный с этим разберётся.

Не по делу — было сложнее.

У Лизы, с её опытом двух месяцев санитарной работы на трёх разных полковых пунктах, к декабрю четырнадцатого года в голове сложилась устойчивая классификация младших офицеров, которых она встречала. Их было четыре типа.

Первый: боящиеся, которые это скрывают. Большинство. К ней такие приходили часто, под предлогом «по солдату спросить», на самом деле — потому что у них в окопе нервы, и им нужно тёплое лицо. Лиза с такими работала спокойно, давала им пять минут, отпускала. Они уходили чуть прямее.

Второй: храбрящиеся, которые внутри пусты. Те, кто пришёл в армию с романтическими представлениями о войне, и у кого после первого боя осталась внутренняя скорлупа без содержимого. Они с Лизой говорили громко, с шутками, с лёгким прихвастыванием. Лиза их распознавала за две минуты, отделывалась короткой формулой, отправляла к доктору. Они через месяц-два ломались — кто на нервный срыв, кто на легкое ранение, после которого