Не та война 2 - Роман Тард

моя запасная шинель, перчатки, две пары носков, мой обычный полевой планшет и, отдельно от полевого, моя личная тетрадь под тюфяком — её он мне положил не в обоз, а прямо на ящик у буржуйки, поняв по моему утреннему виду, что я её с собой в шинели повезу.

— Барин.

— Фёдор Тихонович.

— Выходим тринадцатого?

— Тринадцатого в шесть утра.

— Я к обозу у Бугрова уже себя приписал. С тобой через санитарную повозку у штабс-капитана Ржевского я договорился — я рядом с его повозкой буду при пешем ходе, чтобы, если что, мог к тебе подняться в голову колонны.

— Хорошо.

— Сергей Николаич.

— Да.

— Это мой первый марш с вами. Я вас по дороге не потеряю.

Я посмотрел на него. Он, не поднимая глаз, продолжал складывать мою зимнюю рубашку.

— Фёдор Тихонович, — я негромко, — ты у меня в колонне не теряйся. Ты за эти два месяца у меня ценнее многих полковых писарей.

— Я это в ноябре уже знал, барин.

Он улыбнулся еле заметной, крестьянской, без зубов, улыбкой, и свернул рубашку в аккуратный узел.

Одиннадцатого декабря утром я обошёл роту с Ковальчуком. Всё было в порядке: обоз к полудню был готов, Иваньков на своём новом месте в третьем батальоне уже учёл новый порядок, Бугров со своими людьми переклеивал этикетки на ящиках полкового имущества.

К двум часам дня я был в своей землянке. Фёдор Тихонович поставил передо мной чай. Я пил медленно, глядя на огонь в буржуйке. В голове у меня шёл счёт часов до пятнадцати.

Я не знал, что я завтрашнему перед Лизой сегодня скажу. У меня за два дня к ней накопилось — не как к женщине, а как к человеку — несколько вещей, которые были не совсем «пятиминутной разгрузкой», а скорее прощанием. Я знал, что сегодня моё «свидание» с ней будет совсем не то, о котором мы с ней позавчера условились. Она об этом тоже к часу дня наверняка узнает — Ляшко её ещё утром в курс ввёл, и она, значит, ждёт меня уже не с «разгрузкой», а с «последним».

К трём без десяти я пошёл.

В лазаретном коридоре меня встретила не сама Лиза, а Ляшко — он выходил из третьего бокса с подносом. Увидев меня, коротко мне наклонил голову.

— Прапорщик. Она в четвёртом боксе. У нас сегодня Прокопенко пошёл на ухудшение, я его только что с ней закрыл, он в ближайшие сутки под полным морфием. Идите в четвёртый, там у нас свободно.

— Спасибо, доктор.

— Прапорщик.

— Да.

— Я вас и её оставлю без присмотра на двадцать минут. Это больше, чем я обычно делаю. Я полковой врач, у меня есть право. Используйте это время разумно. У меня с вами двумя в эти десять дней вопросов не будет — это я с вами обоими отдельно сейчас оговариваю, чтобы вам обоим потом у вас в голове не возникало лишнего.

— Благодарю.

— Ступайте.

Я зашёл в четвёртый бокс.

Лиза сидела на табурете у стены, в белой косынке, в сером переднике. Руки сложены на коленях, ровно, как у неё вчера в коридоре. На маленьком столике у неё — чистая пустая чашка и чайник. Видимо, она ждала, что я войду — и поставила воду заранее.

— Прапорщик.

— Елизавета Андреевна.

— Садитесь. Я для нас налила.

Я сел на второй табурет у того же столика. Она разлила чай в две чашки — одну мне, одну себе. Пар шёл тихо, в свете декабрьского дневного окна, который у неё в этом боксе был лучше, чем в общем коридоре.

Мы посидели в тишине минуту. Я взял чашку в левую руку — правая ещё побаливала от швов, хотя Ляшко их снял позавчера.

— Мезенцев.

— Да.

— Я сегодня утром узнала, что Ваш полк выходит послезавтра. От Ляшко.

— Я полчаса назад от Ржевского получил приказ.

— Вы знали, что Ваш полк будет перебазирован, от Ржевского или от Добрынина заранее?

— От Добрынина через Ржевского — восьмого декабря, было «с двадцать первого». Сегодня пришёл новый срок — тринадцатое. За два дня.

— У Ляшко на сборы — неполные сорок восемь часов.

— Да.

— Я с полком не иду. Я в дивизионном остаюсь до восемнадцатого, потом возвращаюсь в Бессарабскую дивизию.

— Я это знаю.

Она отпила из чашки. Я тоже.

— Прапорщик. Я тогда Вам сегодня скажу то, что собиралась сказать в четверг, а скажу сегодня — по обстоятельствам.

— Слушаю.

— Ваш случай у меня за последние три дня в голове уложился более определённо, чем в понедельник. Я сейчас Вам эту определённость кратко сформулирую, и Вы меня выслушаете без возражений и без дополнительных вопросов, ровно так, как я Вас выслушаю потом.

— Принял.

— Вы, Мезенцев, — человек, у которого после контузии произошло вторичное формирование личности. По медицинским наблюдениям Ляшко и по моим собственным — это не восстановление к прежнему «я», это действительно перестройка. Я Вам это в понедельник сообщила, Вы мне тогда дали ответ «я с неясностью живу как с фоном». За три дня я эту неясность у себя в голове закрыла. Я говорю не как сестра пациенту, я говорю как человек человеку, которому я посторонний медицинский работник.

— Слушаю.

— Мезенцев. У Вас это — формирование. Оно уже идёт, и оно уже формирует. Прежнего Мезенцева, которого описывают Ваши документы — прапорщика, выпускника юрфака МГУ, сына калужского отца, — в Вас, возможно, осталась часть, но она теперь не главная. Главное у Вас в голове сейчас — другое. Я не знаю что, я это и не спрашиваю. Я знаю форму, у меня на это глаз у Ляшко научен.

Она отпила ещё.

— Это не плохо. Это не хорошо. Это просто есть. Таких людей у меня за войну — если учитывать, что я работаю с сентября — было в моей работе двое, я это Вам в понедельник говорила. Оба — Мильковский и Вы — во мне оставили след не потому, что я с ними работала дольше, чем с другими, а потому что у меня к таким людям особое внутреннее внимание. Я, Мезенцев, у Вас этот след признаю, и я его у Вас проглядывала за эти три дня с увеличением интереса. Я, если откровенно, до сегодняшнего утра надеялась,