Не та война 2 - Роман Тард

Лиза слушала внимательно. Она в моём рассказе, я видел, ни разу не споткнулась — она не стала уточнять, где этот Квидзын, когда я там был, как это связано с юридическим факультетом. Она приняла мой рассказ как внутреннее переживание, без сверки с внешней биографией.

Когда я закончил, она ответила:

— Спасибо, Мезенцев.

— Спасибо Вам.

Она встала. Я тоже. Мы коротко поклонились друг другу. Она вышла из четвёртого бокса первой, я за ней, уже в коридоре.

У двери её третьего бокса, где лежал Прокопенко, она обернулась и сказала одну последнюю фразу:

— Не геройствуйте, прапорщик. Ни на марше, ни под Перемышлем, ни в Карпатах. Я жду Ваше письмо.

— Буду ждать Ваш ответ.

Она зашла к Прокопенко. Я пошёл по коридору к выходу.

У двери я встретил Ляшко. Он на меня коротко глянул, без слов кивнул. Я ответил тем же. Вышел на серый декабрьский снег.

Остаток одиннадцатого я провёл в работе по подготовке к маршу. В двенадцатом дня Бугров подвёл последние шинели, я их с ним расписал по людям. К вечеру меня ждал короткий вызов Добрынина по телефону — полковник коротко подтвердил приказ, добавил, что в четыре утра тринадцатого он сам зайдёт к нам в расположение проводить роту на марш.

Двенадцатого декабря прошло в последней суете. Ковальчук с ротой провёл полноценный смотр, Иваньков в колонне принял своё место, Дорохов в авангарде подобрал лошадей из обоза.

К ночи у меня, в моей землянке, с Фёдором Тихоновичем за перегородкой, было совсем тихо. Огонь в буржуйке догорал. Я открыл свою тетрадь под тюфяком.

Записал в ней, впервые за несколько дней, длинную запись, а не короткую строку:

«12 декабря 1914 года. Последняя ночь в нашей октябрьской землянке. Завтра в 6 утра выход к Перемышлю. Ковальчук ротный, я связной, Ржевский в санитарной повозке, Ляшко с нами, Лиза остаётся в дивизионном до 18-го. Я с Лизой простился сегодня. Она дала мне адрес. Я обещал писать. За два месяца в этой землянке у меня сложилась своя ткань. Она теперь идёт со мной. Я сюда больше не вернусь».

И, отдельной строкой ниже:

«Я больше не не-Мезенцев. Я — Мезенцев. С двумя слоями, но Мезенцев».

Эта запись у меня в тетради — первая за весь том, в которой я своё раздвоение закрываю формулой. В ноябре у меня было «verwundene Aufnahme», в начале декабря — «magnitudo», потом «anulus non est honoris sed obligacionis», «licencia ad proferendum», «bohemicus cum honore suo». Все эти орденские формулы были инструментами, которыми я описывал внешние события. Сегодняшняя фраза — первая про меня самого. Не про обстоятельство, а про то, кем я есть.

Я закрыл тетрадь. Положил её не под тюфяк — а в нагрудный карман шинели, как мне советовал Ржевский. Тюфяк у меня завтра утром будет скатан и оставлен в землянке, землянка будет пуста, в неё, по расписанию, в январе въедет какая-то другая рота чужого полка, которая меня не знает.

Тринадцатого декабря в пять сорок я стоял в строю перед ротной. Ковальчук перед ротой, на палочке, в шинели; рота — сто восемнадцать человек во взводном построении; обоз с пятнадцати санитарных и полковых повозок — в хвосте колонны, в ста шагах за нами.

Добрынин приехал из штаба полка в пять пятьдесят. Вышел из двуколки у ротной. Ковальчук коротко доложил — рота готова к маршу. Добрынин принял, прошёл перед строем, задержался у моей позиции на левом фланге.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Идёшь ты со связями роты, вместе с Ковальчуком. Фёдор Тихонович при обозе. Ржевский в санитарной. У вас всё в порядке?

— Всё, ваше высокоблагородие.

— Идёмте на марш.

Он встал перед ротой, коротко:

— Полк. Четвёртая рота. Направо. Марш.

Колонна тронулась. Снег под сапогами поскрипывал мелким, сухим, как у меня в октябре, когда я впервые вышел на стрельбище с Дороховым. Серое декабрьское утро медленно светлело на востоке. Мы пошли.

Первый день марша я запомнил смутно. Восемнадцать вёрст — это около двадцати пяти километров — по мёрзлой просёлочной дороге, местами с гололедью, местами с мокрым снегом на глине. Колонна шла медленно, со скоростью обоза. Мы втроём — Ковальчук на палочке, Бугров при обозе, я при санитарной повозке Ржевского — координировались короткими сигналами через Леонтьева и через пешего связного, которым в этот день работал рядовой Скирдов из третьего взвода, молодой, быстрый, двадцатилетний.

Ржевский в своей повозке лежал, одетый в тулуп поверх шинели, с подушкой под плечом. Я к нему подходил раз в час, на коротких остановках. У него боли в плече от тряски усилились, но Ляшко ему дал микстуру, которая притупляла. К вечеру, когда мы пришли в Зволень, у Ржевского уже был сон на последних двух вёрстах — Ляшко это посчитал нормальным.

В Зволене — селе на перекрёстке двух дорог, с разрушенной недавними боями церковью, в которой, по сведениям штаба дивизии, в октябре у австрияков был наблюдательный пункт, — мы разместились на постой. Рота легла в трёх больших крестьянских хатах у центральной дороги. Ковальчук — со мной в одной хате, вместе с Бугровым. Ржевский — в санитарной повозке под навесом во дворе, с Ляшко при нём. Фёдор Тихонович — вторая хата с обозными.

Я уснул быстро, без записи в тетрадь. У меня не осталось сил.

Второй день марша — четырнадцатое декабря — прошёл тяжелее первого. Шестнадцать вёрст по мёрзлому снегу, к обеду поднялся северо-восточный ветер, который за четыре часа довёл температуру до минус двенадцати. Обоз замедлил ход, повозки шли с ломающимися осями, два раза мы останавливались на получасовые ремонты. Ляшко в санитарной повозке укутал Ржевского вторым тулупом. Прокопенко ухудшился — у него начался бред от жара, Ляшко его накачал морфием.

К вечеру, в селе Замковичи — ещё меньше, чем Зволень, на двенадцать дворов, — мы разместились в трёх хатах и в полуразрушенной церковной школе, которая после четырнадцатилетнего запустения использовалась местным сельским сходом как амбар.

Я в эту ночь опять уснул без записи. У меня в ногах были мозоли, у меня в плече, которое вроде бы зажило, снова ныло от ветра. Я свернулся на соломенной подстилке в углу хаты, под полушубком, который мне Фёдор Тихонович подложил, и отключился.

Третий день — пятнадцатое декабря. Тринадцать вёрст, меньше, чем два предыдущих дня. Мороз отпустил до минус пяти, ветер утих. К трём часам дня наша колонна вышла на возвышенность,