Не та война 2 - Роман Тард

Я остановился на обочине. Ковальчук — рядом. Он тоже остановился, опёрся на палочку, смотрел.

Крепость лежала в долине реки Сан, в пяти верстах от нас. Серые стены, бастионы, форты на окрестных холмах — всё это в серой декабрьской дымке выглядело не грозно, а медленно, как большой зверь, залегший в зимнюю спячку. Над несколькими бастионами поднимался тонкий дым — у австрийцев там были печные трубы и работающие пекарни.

— Серёга. Вот она.

— Перемышль.

— Ты её в голове как видел?

— Я её в голове видел по книгам. В реальности — больше, чем по книгам. Книжные масштабы врут — они дают общую карту, но не эту реальную массу серого камня и земли.

— Штурмовать её нам не прикажут.

— Не сейчас.

— А когда?

— По всем признакам — весной. До весны — блокада. Мы сейчас пришли усиливать блокадное кольцо.

Ковальчук коротко кивнул. Мы двинулись дальше.

К пяти часам вечера мы вышли на новую позицию — участок блокадной линии юго-западнее крепости, с уже подготовленными окопами, которыми до нас занимался сто тридцать первый пехотный полк, уходивший на переформирование. Нас встречал представитель штаба дивизии, капитан Гладков, с уточнениями по расстановке. Ковальчук с ним быстро прошёлся по карте. К шести мы уже размещались.

Мне по новой диспозиции досталась не землянка, а небольшая, тесная, но сухая дощатая хижина в двадцати шагах от ротной — та же роль, что у нас в старом расположении, но теперь уютнее: хижина была капитальная, с деревянным полом и небольшим окном, выходящим во двор. Фёдор Тихонович уже внёс в неё мои вещи — планшет, шинель, тюфяк, чёрный чайник, чёрную сумку с моим старым калужским бельём.

К восьми вечера я сел на ящик у буржуйки — которая у меня в новой хижине была поменьше, но тёплая, — и открыл свою тетрадь.

Моя тетрадь, та самая, которая со мной прошла от октябрьской землянки до зволеньской хаты, замковичской школы и перемышльской хижины, лежала теперь у меня на коленях. Я её за три дня не открывал, но в ней уже были записи за все дни, кроме последних трёх.

Я записал в ней сегодняшним вечером длинную запись. Не короткую строку, как обычно, а длинную.

'15 декабря 1914 года. Прибыли на новую позицию юго-западнее Перемышля. Марш три дня, сорок семь вёрст, без потерь (кроме Прокопенко — он в санитарной в тяжёлом состоянии, Ляшко не ручается). Рота разместилась. Ковальчук в строю, опирается на палочку, ротный. Я в связных, у Ржевского в санитарной. Ржевский через полторы недели будет в строю. Дорохов в авангарде, Бугров при обозе.

Сегодня днём с возвышенности я в первый раз увидел Перемышль. Он — не такой, как в моей прежней жизни я его в книгах видел. Он больше, медленнее, реальнее.

И — отдельная запись о себе. За эти пять дней, с десятого по пятнадцатое декабря, у меня во внутренней жизни произошло несколько сдвигов, которые я не успел записать по отдельности. Я их запишу сейчас одним абзацем, по порядку:

Ковальчук вернулся в роту. Моя «неделя» и.о. ротного кончилась. Я к этому оказался внутренне готов. Возврат в младшие у меня прошёл не как разжалование, а как снятие временной ноши. Это — важная разница. С сестрой Лизой Черновой одиннадцатого декабря я простился. Она остаётся в дивизионном до восемнадцатого, потом в Бессарабскую дивизию. Мы договорились о переписке. Она мне дала адрес. Я ей обещал писать. Её она мне дала не как женщина мужчине, а как человек человеку, у которого у каждого своя ткань и на другой стороне войны надо знать, что есть кто-то, кому ты не безразличен. Я с ней это согласие принял в той же тональности. Мне, Сергею Николаевичу Мезенцеву, двадцать три года. Мне, Глебу Сергеевичу Бирюкову, двадцать девять. Для нас обоих — это внутри того, что я умею. За три дня марша у меня в голове, на ходу, на мёрзлой дороге, впервые с октября установилось ровное ощущение: я здесь на своём месте. Не потому, что я Мезенцев. А потому, что у меня в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском полку за два месяца сложилась моя собственная внутренняя жизнь, в которой я свой. Я больше не не-Мезенцев. Я — Мезенцев. С двумя слоями, но Мезенцев. Этой последней фразы у меня в тетради в ноябре не было. Сегодня она есть. Мне с ней — можно жить'.

Закрыл тетрадь. Положил её не под тюфяк — тюфяка у меня в новой хижине пока толком не было, Фёдор Тихонович только набил один чехол полевой соломой, — а в ящик у буржуйки, под мой свёрнутый запасной мундир.

Буржуйка тёплая, пол сухой, за окном мерцает последний декабрьский свет над полем у Перемышля. Фёдор Тихонович за перегородкой, в соседнем закутке, уже спал. У меня в груди — ровное ощущение, которое я вчера в тетради только-только оформил словами.

В «Liber translationum fratrum theutonicorum», малоизвестной канцелярской книге орденской канцелярии, которая велась в Мариенбурге с тысяча двести восьмидесятых годов, описывается процедура «translacio fratrum» — перевод брата из одного дома ордена в другой. Эта процедура была у ордена самой будничной: братья-рыцари в Пруссии и Ливонии между орденскими домами перемещались постоянно, некоторые по два-три раза в год. Канцелярия в Мариенбурге эти перемещения фиксировала не ради контроля, а ради памяти: каждому брату при переводе присваивался короткий запись в книге — откуда, куда, с какими вещами, с какой датой.

У перевода в ордене была особая внутренняя логика, которую современные историки часто не замечают. Брат, переведённый из одного дома в другой, уходил не в одиночку — он уходил со всей своей ротой братьев-подчинённых, со своим оруженосцем, со своим капелланом. Он уходил как часть ткани, а не как единичная единица. Новый дом принимал его не как нового человека, а как готовый кусок прежней ткани. Комтур нового дома не знакомился с братом заново — он включал его в свою уже существующую ткань на ту позицию, которую брат вёл в прежнем доме.

Глядя сегодня вечером, пятнадцатого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года, на свою новую хижину под Перемышлем, с Фёдором Тихоновичем за перегородкой, со своей тетрадью в ящике у буржуйки, с Ковальчуком через двадцать шагов в ротной, с Ржевским в пятидесяти шагах в санитарной повозке у Ляшко, — я у себя в голове проговорил:

«Translacio