Не та война 2 - Роман Тард

fratrum» случилась. Я не перенёс с собой один мундир. Я перенёс с собой всю свою ткань. Ковальчук, Ржевский, Фёдор Тихонович, Добрынин, Дорохов, Бугров, Карпов, Иваньков, Васильев, Ляшко, Крылов, Вяземский, моя тетрадь под тюфяком — всё это в Зволене, в Замковичах, на возвышенности над Перемышлем, в этой дощатой хижине — было со мной и осталось со мной. Моё «translacio» было полным.

Лизу я с собой не перенёс. Она осталась на прежней позиции. Её — я собираюсь перенести обратно ко мне через письмо. Это — орденская же формула, у канцелярии Мариенбурга была специальная категория «litterae sequentes» — «следующие письма», которыми брат, переведённый в другой дом, поддерживал связь с оставленной частью прежней ткани. Я Лизу буду «litterae sequentes». Это — правильно.

Я уснул в своей хижине на свежей соломе в первый раз с октября в каком-то совершенно новом для меня состоянии — не в тревоге, не в ожидании, а в том ровном, медленном, внутренне тяжёлом, но не давящем покое, который бывает только у людей, которые сознательно приняли, что они теперь этим местом и этими людьми живут.

Завтра — шестнадцатое декабря. Начало блокадной работы под Перемышлем. Через два-три дня, по словам Добрынина, придёт извещение о моём Георгии.

Глава 10

Новое расположение 4-й роты юго-западнее Перемышля. 16–18 декабря 1914 года.

Шестнадцатого декабря утром я проснулся в своей новой дощатой хижине в семь, с ровной головой и без тяжести в ногах, которая у меня накопилась за три дня марша. Буржуйка у меня за ночь не прогорела до конца — Фёдор Тихонович подложил с вечера толстое полено. Окошко в стене, выходящее во двор, уже светилось серым декабрьским утренним светом. Снаружи стояла тихая, мягкая, без вчерашнего ветра, галицийская зима.

Я сел на соломенном тюфяке. Плечо — правое, с пятью ноября зажившим порезом — уже не болело, только тянуло в холодную погоду. Я перевязь снял в Зволене, сегодня шинель надевал без неё.

Фёдор Тихонович у буржуйки уже грел чайник. Увидев, что я поднялся, поклонился молча, подвинул ко мне мою кружку.

— Сергей Николаич.

— Фёдор Тихонович.

— Штабс-капитан Ржевский утром передал через Ляшко, что Вас сегодня ждёт к восьми. Подпоручик Ковальчук — в ротной с семи, будет ждать Вас там же.

— Иду сейчас к Ковальчуку.

— Барин.

— Да.

— Я вчера вечером вашу шинель почистил от дорожной грязи. Хорошую, парадную — тоже распрямил и заштопал рукав, там был у Вас разрыв мелкий от октябрьского зигзага, я его починил дорогой в Замковичах.

— Благодарю.

Я пил чай. У меня в голове утром стояла одна ровная мысль: я на новом месте, у меня сегодня новый день, у меня впереди под Перемышлем не недели, а недели и месяцы. Перемышль будет нашей зимней работой. За зимой придут Карпаты, которых я — это я знал из моей прежней жизни — избежать не смогу.

Но сегодня, шестнадцатого декабря, утро было ровное, и у меня в планшете рядом с ротным журналом лежала пустая страница, которую я с ночи приготовил для первого письма Лизе. Написать его я не успел — с дороги я уснул сразу, как голову положил. Сегодня — напишу. Вечером.

В ротной землянке — в новой, которая у нас в этом расположении была большая, с двумя окошками и с настоящей, не печной, кирпичной трубой, оставшейся от сто тридцать первого пехотного, — Ковальчук сидел за столом с картой нового участка блокадной линии. Рядом — Бугров, Иваньков, Дорохов. Они уже работали с расстановкой по секторам.

— Серёга.

— Кирюха.

— У нас сегодня с тобой к восьми тридцати у штабс-капитана, он хочет доклад по вчерашнему размещению. Я его уже в голове собрал. Ты у нас сегодня — с ним короткий отдельный разговор, по Георгию. Он к тебе собирается обратиться.

— Я готов.

— Тогда после восьми тридцати. До этого — садись, смотри карту. У нас на участке блокадной линии юго-запад сто тридцать первого было устройство, которое нам не совсем подходит. Я хочу его переделать по нашему октябрьскому «усу». У тебя в октябре было, Серёга, про зигзаг, про пулемётную перестановку, про артиллерийский сектор с тремя точками. Я хочу это здесь провести.

— Это я могу.

Я сел. Открыл карту. Бугров молча подвинул свою линейку, Иваньков — свой карандаш. Мы вчетвером — полчаса — рисовали новую расстановку. Ковальчук как ротный вёл окончательные решения; я как младший связной и как автор октябрьской записки вносил детали; Бугров и Иваньков подтверждали или возражали по практике. К восьми двадцати у нас был черновой чертёж, который Ковальчук понесёт Ржевскому на одобрение.

У Ржевского в санитарной повозке — которая пока стояла под брезентовым навесом у ротной землянки, Ляшко через два-три дня обещал перенести её в стационарную хижину, — я появился к восьми сорока. Ржевский сидел в подушках выше, чем в прошлом расположении: за три дня марша он у Ляшко формально пошёл на поправку.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь у повозки. Я вам сегодня передам одну вещь, которую я получил от Добрынина вчера вечером через Ляшко.

— Слушаю.

— Бумага о вашем Георгии пришла в штаб полка. Из штаба армии. Вчера, четырнадцатого, в Ведрины, по полевой почте. Добрынин мне её копию вчера передал на прочтение. Орден, представление принято, производство награждения — на усмотрение командира полка, с церемонией при первой возможности. Срок — не позднее двадцатого декабря.

Я замер.

Ржевский коротко усмехнулся краем рта.

— Быстрее, чем я ждал. Вы, Мезенцев, в Петрограде по линии Вяземского пока не рекламировались, но в штабе армии по линии Добрынина, по-видимому, Ваша бумага прошла без зацепок. За пять дней от штаба дивизии до штаба армии и обратно — это, я Вам скажу, для русской армии в декабре четырнадцатого года не просто быстро. Это исключительно быстро.

— Ваше высокоблагородие.

— Добрынин планирует церемонию на завтра. Семнадцатого декабря, в одиннадцать часов утра, на общем полковом построении. Место — поле у штабной хаты, в центре нашего нового расположения. Построение полное: все четыре роты, обоз, санитарная команда, штаб. Я на церемонии присутствовать не смогу — Ляшко меня до двадцатого не поднимает со спины, за исключением десятиминутных визитов. Но я вам говорю заранее: моё поздравление у вас будет, как только вы после строя ко мне зайдёте.

— Я зайду.

— Я в этом не сомневался.

Он