Не та война 2 - Роман Тард

«в строй» повернулся. У тебя в глазах — было ровно то, что я у тебя в Ведринах попросил. Ни капли рисовки, ни капли юношеской гордости, ни капли ожидания следующего. Ровно, серьёзно, по-полковому.

— Ваше высокоблагородие.

— Мезенцев. Я тебе сейчас скажу одну вещь, которую я редко кому говорю, но которую ты у меня сегодня заслужил. Ты мне сегодня напоминаешь, зачем я сорок лет в этой армии.

Я посмотрел на него. У него в глазах было — что-то очень усталое, очень тёплое, очень старое, и совсем не полковое в обычном смысле слова. Это был не полковник Добрынин передо мной, а пожилой человек шестидесяти лет, у которого за плечами Плевна, Балканы, турки, полковые смотры, похороны друзей, и который на декабрьском снегу, в новом расположении под Перемышлем, впервые за долгое время нашёл перед собой того, в кого он готов был что-то положить из своего собственного.

— Ваше высокоблагородие. Я это сохраню.

— Не сохраняй. Передай дальше. В этом смысл. Ты этой зимой на блокаде Перемышля, весной в Карпатах — я тебе ничего не предсказываю, но я предчувствую, — в следующем году в Петрограде, если судьба доведёт, — ты это полковое будешь передавать другим младшим. Это — то, что у меня от моего первого командира полка в восемьдесят втором году осталось, и то, что у него было от его. И так — через сорок лет ко мне, а через тебя — дальше. Передай.

— Передам, ваше высокоблагородие.

— Ступай к столу.

Я поклонился. Развернулся, пошёл обратно. У двери штабной хаты остановился на секунду. Добрынин у иконы ещё стоял. Он снова коротко перекрестился, уже для себя, и за мной пошёл к ужину.

Ужин кончился к половине четвёртого. Гости начали расходиться. Крылов со мной попрощался коротко, условившись на пятнадцатое. Вяземский — тоже коротко, тронул меня за плечо, сказал «Мезенцев, от души» — и тоже вышел.

В ротную мне надо было к пяти на вечернее построение, которое Ковальчук проводил по новой расстановке. Я пошёл туда.

Но сначала — в санитарную к Ржевскому. Он ждал. Когда я зашёл, он медленно посмотрел на мой крест, потом медленно улыбнулся — чуть шире, чем обычно, с тем его редким, настоящим, не парадным теплом.

— Носишь?

— Ношу, ваше высокоблагородие.

— Ложится ровно?

— Ровно.

— Тогда всё. Мезенцев, садитесь, полчаса у нас с вами — я вам кое-что по ротной работе передам, прежде чем вы уйдёте к Ковальчуку.

Он мне за полчаса продиктовал список поручений на ближайшие три дня — по координации с Добрыниным, по Крылову, по Вондрачеку пятнадцатого, по Прокопенко в санитарной, по Ляшко, по Иванькову. Я записал.

В пять я был в ротной. Ковальчук провёл короткое вечернее построение, отпустил роту. Я зашёл к себе в хижину. Фёдор Тихонович уже грел чайник.

Восемнадцатого декабря утром я впервые вышел на построение с крестом на груди. Моё место — справа от Ковальчука, во второй шеренге, — не поменялось. Но в глазах у рядовых из четвёртого взвода, когда они на мой крест смотрели, я уловил короткую, не показательную, не восторженную, но отчётливую реакцию: офицер роты, их младший прапорщик, с крестом.

Бугров коротко, после построения, сам ко мне подошёл.

— Ваше благородие. Поздравляю.

— Спасибо, Бугров.

— От меня и от всего ротного хозяйства. Вы, прапорщик, у нас с Ржевским второй, к кому ложится крест во взводе четвёртой. Я у него крест помню с тринадцатого года, когда его в Туркестане поощряли. У вас теперь — наш второй.

— Это хорошо.

— Это очень хорошо.

Он повернулся, ушёл к своему хозяйственному ряду.

К полудню восемнадцатого мне к шинели уже настолько привычна была небольшая тяжесть креста на левой груди, что я её почти не чувствовал. Я утром в хижине открыл свою тетрадь под запасным мундиром в ящике у буржуйки и записал короткую строку:

'17 декабря 1914 года. Георгий вручён Добрыниным лично на полковом построении. Ржевский в лазарете, не смог. Крылов и Вяземский — на офицерском ужине. Добрынин у иконы: «ты мне напоминаешь, зачем я сорок лет в этой армии». Он просил передать дальше. Постараюсь.

18 декабря утром: первое построение с крестом. Бугров поздравил от имени ротного хозяйства. Я — «наш второй». Ржевский — первый'.

В «Liber Promotionum» — орденской книге о производстве братьев, которая у хохмейстерской канцелярии велась с середины тринадцатого века, — есть отдельное место, посвящённое первому вручению рыцарского кольца молодому брату после его первой полной боевой кампании. Эта запись в «Liber Promotionum» делалась в присутствии трёх свидетелей — старшего брата-наставника, комтура дома, и хрониста-брата, который фиксировал момент для памяти. Формула записи была простая: «анно домини такого-то, в доме таком-то, брат такой-то принял кольцо от комтура такого-то в присутствии брата такого-то и брата-хрониста такого-то, по слову брата такого-то, его наставника». Ничего лишнего. Никаких эпитетов. Никаких комментариев.

У орденской канцелярии была особая причина делать запись именно так. Канцелярия считала, что момент первого вручения кольца — это момент, который у молодого брата в голове останется на всю дальнейшую жизнь как точка отсчёта. Писать о нём украшенно — это значило бы перекрыть его собственную память чужими словами. Канцелярия оставляла молодому брату возможность самому описать этот день в своих собственных записях, если брат к тому был расположен. Канцелярия фиксировала только минимум: дату, место, участников, свидетелей.

В «Liber Promotionum» у некоторых братьев — из числа тех, кто потом стал важной полковой единицей ордена, — рядом с записью о первом вручении, через несколько страниц, были их собственные, частные, написанные ими самими короткие заметки, которые хронист перенёс в книгу с разрешения брата. Одна такая заметка, которую я в моей московской жизни у Петра Дусбурга в копии пятнадцатого века видел, звучала так: «И принял я кольцо от комтура, и было оно у меня на руке до конца моих дней, и носил я его не для чести, но для того, чтобы помнить, чем я брату дому обязан».

Я сегодня, восемнадцатого декабря, на своей шинели ношу крест. Я ношу его неделю, ношу месяц, ношу пока он у меня не отстёгнется в бою или от времени. Я его ношу не для моего отличия. Я его ношу, потому что он у меня на груди — обязательство, о котором мне сегодня утром Добрынин у полковой иконы Николая Угодника в коридоре штабной хаты сказал простую фразу: «Мезенцев, передай дальше».