Не та война 2 - Роман Тард

утра подумал одну вещь, которую я вам сейчас скажу. У меня к этой вашей бумаге двойственное было, я вам в этом признаюсь. С одной стороны — рад. С другой — у меня было внутри опасение: вы у меня в полку двух месяцев, сразу Георгий, плюс Крылов, плюс Вондрачек, плюс временное командование ротой, плюс Вяземский. Быстро. Слишком быстро для тёплой полковой ткани, в которой надо по одному шагу. Я в ноябре об этом Добрынина не предупреждал, потому что у Добрынина свои основания, и я ему не советник в политических вопросах. Но у меня сегодня, когда я через полотнище слушал, прошла одна маленькая мысль: вы это вручение берёте в руки не так, как берут крест мои типовые младшие. Вы его берёте — в ту самую тональность, которую мы с Добрыниным в ноябре-декабре пытались под вас подложить. Это — у меня внутри закрыло моё опасение.

— Благодарю, ваше высокоблагородие.

— Пишите Лизе сегодня вечером, если не написали ещё.

— Написал вчера. Она уйдёт сегодня с полковой сортировкой.

Ржевский молча наклонил голову. Мы посидели ещё с минуту. Потом он:

— Ступайте. У вас сегодня офицерский ужин в час дня. Добрынин там будет вас выделять, не прячьте крест под шинелью. Вольно носите.

— Так точно.

Я встал, попрощался. Ковальчук подошёл ко мне, тронул за плечо. Мы вдвоём пошли к штабной хате.

В штабной хате к часу дня уже собрался офицерский стол. Стол этот у сто двадцать девятого полка был особенный — длинный, на пятнадцать человек, который в обычные дни использовался для штабных собраний, а сегодня превратился в парадный. Посередине — скатерть (привезённая Козловым из обоза, как я потом узнал). По сторонам — кружки, простые фаянсовые тарелки, общая миска с квашеной капустой, отдельная — с солёными огурцами, холодная запеченная курица из полковой кухни, чёрный хлеб. К чаю — варенье из малины, привезённое Добрыниным, по его собственным словам, «из дома, оставалось с осени».

За столом сидели: Добрынин в центре, справа от него Крылов, слева — Вяземский, далее по старшинству — штабс-капитан Карпов (третья рота), штабс-капитан Жихарев (батальонный), штабс-капитан Мельников (первая рота), штабс-капитан Корженевский (вторая рота), доктор Ляшко, поручик Самойлов (пулемётная команда), подпоручики Ковальчук, Васильев, Иваньков, прапорщики Собинский (первая рота), Никитин (вторая рота), и я. Итого — пятнадцать человек.

Ржевского физически не было, но на дальнем конце стола, на свободном месте, где он бы сидел как штабс-капитан четвёртой роты, Козлов специально не убрал одного прибора. Кружка, тарелка, хлеб — на том месте лежали, как если бы Ржевский присутствовал. У нас в полку это была негласная традиция, которую я раньше не видел, а сегодня узнал: место оставшегося в лазарете офицера оставалось на столе.

Добрынин поднялся.

— Господа. Я коротко. Сегодня у полка был хороший день — один из тех, которые полковой жизни идут на пользу. Мы вручили крест младшему, которого мы в полку знаем два месяца. Это — быстро. Я вам сегодня об этом честно скажу: я Мезенцева в эти два месяца прошёл проверку, какую не каждого младшего прохожу за год. Он её выдержал, и сегодня крест у него на груди — это результат, которому верю я, штабс-капитан Ржевский в его отсутствие, а также, насколько я понимаю, капитан Крылов из дивизии и поручик Вяземский из штаба. Все четверо мы его вам сегодня представляем не как молодого баловня судьбы, а как полкового младшего, в которого мы сделали — каждый своим способом — личное вложение. Крылов, Вяземский, Ржевский через меня и я сам — мы в этом младшем узнаем человека того качества, которого нам в полку не хватает. За Мезенцева, господа. И за всю четвёртую роту — за Ковальчука, за Ржевского в санитарной, за Дорохова в обозе, за Иванькова, который за две недели нам стал своим, за всех наших. За четвёртую.

Все встали. Кружки поднялись. Добрынин — первым — протянул ко мне свою, Ковальчук — второй, Крылов — третий.

— За четвёртую. — Голоса слились.

Мы выпили — у нас в кружках была наливка, негустая, вишнёвая, Козлов сегодня тоже привёз её из обоза. Я пил медленно.

Все сели.

Ужин шёл неторопливо. Разговоры за столом были спокойные, без напряжения. Крылов коротко обменялся со мной фразой про завтрашнее: «Пятнадцатого числа по Вондрачеку встреча остаётся. Я вас буду ждать. Добрынин согласие подтвердил». Я подтвердил — да, буду. Вяземский через стол мне один раз кивнул, поднял кружку и слегка наклонил её ко мне, без слов. Я ответил тем же.

Карпов — напротив меня, в своей старой Туркестанской медали на груди, — выразился коротко:

— Прапорщик Мезенцев. Рад за вас. Моя неделя вам, о которой мы в ротной в декабре говорили, — у вас прошла в вашу пользу. Крест теперь у вас — а я в декабре свою военную биографию закрываю тем, что могу сказать: я наставил младшего на правильный путь. Это мне к отставке через год-полтора очень полезно в памяти.

— Спасибо, Иван Иванович.

— Не мне.

Ковальчук, подняв кружку во второй раз, коротко:

— Серёга. За тебя, за нас, за четвёртую. И за Ржевского, которого с нами сегодня физически нет, но которого с нами сегодня больше, чем кого бы то ни было.

Все снова встали. Вторая кружка поднялась. Выпили.

Около половины третьего, когда стол уже переходил на чай и варенье, Добрынин коротко попросил меня подойти к нему на минуту — через Козлова, тихо. Я встал, обошёл стол, подошёл. Добрынин жестом показал на коридор у штабной хаты. Я за ним.

Мы вышли в короткий коридор, где стоял сундук и где на стене висела полковая икона Николая Угодника — полковой покровитель. Добрынин у иконы задержался на секунду, перекрестился коротко, как человек, у которого это движение давно стало автоматическим.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Я тебе сейчас скажу одну вещь, и пусть она будет не при всех, а здесь, у полковой иконы, вдвоём.

— Слушаю.

— Ты мне сегодня утром на строю, когда крест брал, сделал одну вещь, которой ни один из моих младших за сорок лет моей полковой службы не делал. Ты у меня крест принял так, как я у тебя в Ведринах третьего декабря просил, — «не как личный, как полковой». И ты это на строю, перед всеми, у меня в лице это показал. Я это увидел в тот момент, когда ты мне на