Не та война 2 - Роман Тард

— Сегодня ты на церемонии с кем?

— С обозом, барин. Нам, денщикам, отведено место у обоза, у третьего ряда, справа от штабной хаты. Я вас оттуда хорошо увижу.

— Ты вот что. Ты посмотришь. Потом, после церемонии, ты в хижине мне чайник поставь, я зайду сразу после Ржевского.

— Поставлю.

Я оделся. Парадная шинель у меня была та же, что и в октябре, — только Фёдор Тихонович за два месяца успел её привести в божеский вид: заштопал два маленьких разрыва, почистил воротник, пришил верхнюю пуговицу, которая у меня потерялась ещё на первой ночной разведке. Фуражка у меня была новая, полученная от обоза в конце ноября взамен старой, которую мне в октябре-ноябре ветром сорвало в Рогозне.

В восемь я вышел в ротную. Ковальчук там уже был, в своей парадной, с палочкой, с собственным офицерским крестом — у него на груди висел Станислав третьей степени, полученный им за галицийскую битву в сентябре четырнадцатого. Он на меня глянул, коротко кивнул.

— Серёга. Ты — как должен.

— Спасибо, Кирюха.

— На построение в десять сорок.

К одиннадцати ноль ноль поле у штабной хаты было полно.

Полк — все четыре роты, около пятисот пятидесяти человек в строю, — стоял в четыре шеренги, параллельных штабной хате, на утоптанном снегу. Слева от строя — обоз, позади обоза — санитарная команда и денщики, среди которых я видел Фёдора Тихоновича в тёплом тулупе. Справа от строя — офицерский кружок: командиры рот, полковой штаб, гости.

Я стоял во второй шеренге четвёртой роты, рядом с Ковальчуком и Васильевым. Иваньков — в той же шеренге, через несколько человек от нас. Бугров и Дорохов — в третьей шеренге, рядом с рядовым составом.

Полковник Добрынин вышел из штабной хаты в одиннадцать ноль две. В парадном мундире, с полным набором полковых отличий — в том числе с его Георгиевским крестом четвёртой степени, полученным ещё на Плевне в семьдесят седьмом году. На левой стороне груди у него на чёрно-оранжевой ленте — небольшой белый эмалевый крест. У правой руки — шашка, которую он в мирное время не носил, а сегодня вынул из штабного шкафа.

За ним вышли: адъютант Козлов с папкой, капитан Крылов — из дивизии, приехавший ночью, — в своём обычном штабном мундире с новой утренней чисткой, поручик Вяземский в парадной штабной форме. Все трое встали позади Добрынина полукругом.

Добрынин прошёл вдоль строя, медленно, с шашкой. Поздоровался с полком. Полк коротко, ровно ответил приветствием.

Потом Добрынин остановился напротив четвёртой роты.

— Полк. Сегодня у нас один из тех дней, ради которых полк и существует. Мы получили бумагу о награждении из штаба армии. Прапорщик Мезенцев, выйти из строя.

Я сделал шаг вперёд. Второй. Третий. Встал перед Добрыниным в трёх шагах. Поклон.

Добрынин коротко глянул на меня. В его лице было — серьёзное, но не торжественное, с тем особым, полковым тёплом, которое у него я в октябре у Плевны ещё не различал, а сейчас ловил сразу.

— Прапорщик Сергей Николаевич Мезенцев. Сто двадцать девятый пехотный Бессарабский полк. По представлению командира полка, одобренному штабом дивизии и штабом армии, награждаетесь Георгиевским крестом четвёртой степени — за два боевых эпизода: ночную рукопашную двадцать третьего октября тысяча девятьсот четырнадцатого года, в результате которой был выбит передовой наряд противника у нашего правого стыка, и дневную рукопашную второго декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года, в результате которой вы с подпоручиком Ковальчуком и двумя солдатами выбили шестерых австрияков из прорвавшейся ячейки правого стыка. Представление к награждению внесено мной от имени полка.

Козлов подал Добрынину открытую плоскую шкатулку. В ней, на чёрном бархате, лежал крест — небольшой, не тяжёлый, серебряный, с чёрно-оранжевой лентой. Добрынин взял его в руки, вынул.

— Прапорщик, — он сказал это уже не парадным, а чуть более тихим, уставным голосом, — этот знак — не только твой. Это — наш общий. Я его вешаю на твою грудь от имени полка.

Я стоял. Он шагнул вперёд, приколол крест на левой стороне моей шинели — над карманом, так, как полагалось по уставу. Крест лёг ровно, лента аккуратно легла вниз. Я опустил взгляд. Крест был новый, полированный, лёгкий, совсем не такой тяжёлый, как у Добрынина на груди. Я поднял голову и произнёс.

— Спасибо, ваше высокоблагородие. Я принимаю.

Добрынин — на секунду, почти незаметно, — посмотрел в строй, за моё плечо, через всю четвёртую роту, в сторону обоза. Я понял: он искал глазами Ржевского, который по уставу должен был стоять справа от Ковальчука и которого сегодня здесь не было. Ржевский лежал в санитарной повозке в ста шагах отсюда и слушал церемонию в открытое полотнище.

Добрынин повернулся обратно ко мне.

— В строй.

Я поклонился. Отступил на три шага. Встал на своё место рядом с Ковальчуком. Ковальчук коротко, не поворачивая головы, сжал мне локоть. Васильев с другой стороны — тоже.

Добрынин отошёл на место, перед строем. Поднял голос, уже снова парадным тоном:

— Полк. За полковника Добрынина — ура!

— Ура! — Полк ровно, громко, одной волной, по всем четырём шеренгам.

— Полк — на ужин в час дня в штабной хате для офицерского состава. Строевым командам — отпуск до следующего построения. Вольно. Разойдись.

Строй распался. Я остался с Ковальчуком и Васильевым на секунду, потом Васильев коротко пожал мне руку, отошёл к своему взводу. Ковальчук:

— Серёга. Идём.

— Сейчас. Мне к Ржевскому.

— Знаю. Я с тобой, провожу.

Ржевский в санитарной повозке сидел в подушках, в чистой шинели поверх плеч — она была у него распахнута на груди, перевязь под ней. Увидев меня с крестом, он на секунду замолчал, потом:

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие.

— Садитесь.

Я сел рядом с его повозкой, на ящик. Ковальчук встал в отдалении, дав нам минуту наедине.

— Крест. Повесил?

— Повесил, ваше высокоблагородие.

— Как в груди?

Я не сразу нашёлся с ответом, потом произнёс ровно.

— В груди — так, как мы с Добрыниным в Ведринах третьего декабря условились. Обязательство, не знак.

— Я это через полотнище слышал. У Добрынина в голосе было. Он это при вручении на мгновение показал — когда на меня за вашим плечом посмотрел. Я это заметил.

— Я тоже заметил.

— Хорошо. Мезенцев.

— Да.

— Ржевский, я. — Он коротко усмехнулся. — Я у себя тут в повозке с