Не та война 2 - Роман Тард

Второе письмо было новое. Незнакомый штемпель, незнакомая бумага — плотная, кремовая, дорогая. Адрес был написан чёрной тушью, аккуратно, не дрожащей рукой человека немолодого, но не старого. Обратный адрес: «г. Калуга, Тульская улица, 17. М. И. Шульце». Я взял конверт двумя пальцами и подержал.

«Магнус Шульце». Имя, которое до сегодняшнего утра существовало только в моей собственной голове и в одном протоколе допроса в Перемышле, где обер-лейтенант Карл Майер слышал его как фамилию старого учителя — на бумаге я его не встречал ни разу.

Я распечатал.

Письмо было коротким, на одной странице, написанное тем же ровным наклоном.

'Уважаемый Сергей Николаевич,

имею честь представиться: Магнус Иоганнович Шульце, преподаватель Калужской мужской гимназии с тысяча восемьсот девяносто восьмого года, в настоящее время — чтец в нашем городском Свято-Георгиевском соборе по среднему нёмецкому хору. Вас, разумеется, не учил — Вы у Дмитрия Ивановича Лопатина, моего покойного коллеги, заканчивали древние языки. Это я хорошо помню.

Пишу Вам по поручению Вашего батюшки, Николая Сергеевича. Он на этой неделе посетил меня дома и просил передать Вам поклоны от Дмитрия Александровича Вяземского-старшего, члена Государственного совета по департаменту законов, с которым Николай Сергеевич имел случай встретиться в Дворянском собрании в Калуге пятого числа сего декабря. Дмитрий Александрович, осведомлённый о Вашей фронтовой службе, выразил готовность оказать Вашей семье всякое посильное содействие, ежели его помощь окажется потребной.

Я взялся передать Вам это письменно, потому что Николаю Сергеевичу удобнее, чтобы официальная часть переписки шла через моё имя — оно, как Вы понимаете, в почтовых описях не значится в кругу знакомых членов Государственного совета и не влечёт за собой никаких выводов со стороны полковой почты.

Желаю Вам здоровья и Божьего покровительства на грядущие зимние месяцы.

С глубоким почтением, М. И. Шульце. Калуга, четырнадцатого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года'.

Я дочитал, положил листок на стол, ровно прижал ладонью угол, чтобы не загибался.

Потом медленно поднял голову.

В груди стало тонко и пусто — так бывает, когда несколько недель готовился что-то поднять самостоятельно, и в последнюю минуту обнаруживаешь, что груз уже подняли без тебя. Отец сделал это сам. Без моего участия, без моих подсказок, без моих готовых формулировок. Вышел в Дворянском собрании на Вяземского-старшего, договорился — и спокойно, по-бумажному, легендировал переписку через того самого Магнуса Шульце, имя которого я выдумал в перемышльском допросе из чистого академического тщеславия.

«Второе крыло уже летит, — подумал я. — И не моими усилиями».

Ощущение было странное. Полтора месяца тому назад, в семнадцатой главе моей жизни в этом теле, я сидел с Ржевским в землянке и шёпотом признавался, что один в этой сети связей. Сегодня Ржевский лежал в санитарной с зажившим почти плечом. Добрынин был жив. Письма Шульце уже шли по тыловой почте под чужой фамилией. Дядя Вяземского — на месте.

В орденских хрониках это называлось familiaritas. Допуск брата к делам Дома. Не равенство — но открытая дверь. Балк, идущий к Ландмейстеру, уже был не один: за ним стояла канцелярия, переписка, печати, доверенные люди. У меня теперь стояло хоть что-то.

Я сложил письмо вчетверо, убрал во внутренний карман шинели — туда, где лежала иконка Николая Чудотворца от Ковальчука. Письмо отца не тронул: оставил на потом, под чай.

— Барин-то наш сегодня молчаливый, — тихо обронил Фёдор, ставя передо мной тарелку. — Стало быть, читал хорошо.

— Хорошо, Фёдор Тихонович.

— Ну и слава Богу.

Я разломил оладью пополам.

* * *

Восьмой час. Ковальчук уже ждал меня у штабной избы — высокий, в шинели не по росту, в фуражке набекрень. Его всегда было слышно раньше, чем видно: он насвистывал что-то на ходу, пристукивал тростью, за которую держался с десятого декабря — с того дня, как вернулся в строй после ранения в бедро. Тросточка была неуставная, выструганная Фёдором из ясеня, с гладко обтёсанной рукоятью.

— Серёга! — окликнул он, увидев меня. — Иди сюда, послушай, шо я тебе скажу.

— Доброе утро, Кирилл.

— Доброе, шо доброе. Да ты лицо-то расправь, утро же, не Страшный суд. Пошли посты глянем, потом я тебе одну вещь оставлю.

Мы двинулись по периметру нового расположения. Полк стоял в трёх сёлах юго-западнее Перемышля, четвёртая рота — в самом дальнем, в излучине, где две дороги расходились на Хыров и на Самбор. Снег лежал ровный, не утоптанный, глубокий по колено. Шли по тропе, протоптанной ночными часовыми, — узкая колея, два следа в синем сумраке, и кое-где жёлтые пятна, где кто-то останавливался по нужде, не отходя в сторону: лень.

Первый пост стоял у обозного навеса. Старший — рядовой Тищенко из второго взвода, маленький, сутулый, с перевязанной поверх шинели крест-накрест солдатской шалью. Шаль была серая, домашняя, из дому, у самого ворота — заштопанное место.

— Доброго здравия, ваше благородие, — выдохнул Тищенко, увидев нас. Изо рта пошёл пар.

— Стоишь сколько?

— Вторую смену добиваю, ваше благородие. С двух часов. Меня Шипилов сменит в восемь.

— Не мёрзнешь?

— Мёрзну, ваше благородие. — Тищенко переступил с ноги на ногу. — Но не до того, чтобы жаловаться.

Ковальчук тут же похлопал его по плечу, проверил, не сырая ли шинель под рукой:

— Шипилов через полчаса будет. Я лично прослежу. Ты дотерпи, Тищенко. Если ноги совсем перестают чувствовать — потопай. И смотри, не садись, шо бы ни случилось, понял?

— Понял, ваше благородие.

У второй сторожки навстречу нам вышел рядовой Маликин — тот самый, которого в ноябре Дорохов учил мотать портянки. Маликин снял рукавицу, отдал честь, и я сразу заметил: пальцы у него белые, бескровные, два — указательный и средний — желтоватые на самых кончиках.

— Маликин. Покажи руку.

— Ничего, ваше благородие. К утру отошло.

— Отошло — это не значит «не было». Покажи.

Маликин покраснел и протянул кисть. Я взял её осторожно, поднёс к губам — губами было горячее, чем щекой, — и подышал. Маликин заметно вздрогнул: значит, чувствительность вернулась не вся.

— К фельдшеру сейчас же. И смену я тебе сменю на пять часов.

— Ваше благородие, я могу…

— Маликин. — Голос у Ковальчука стал совсем ровный, без украинизмов — его командный тон, который у него прорезался редко и сразу слышался сквозь весь шум. — Я тебя на выводе из роты не хочу видеть. У тебя ещё четыре пальца, которыми