Не та война 2 - Роман Тард

и звезда встала ровно. Мне пришла в голову мысль, что в орденских рейзах елей не ставили — ставили крест из двух связанных копий, пели Te Deum и расходились греться. У Иванькова получилось бы и в Литве 1336 года: жесть от консервной банки была бы хороша на щитах, а соломенная подстилка под крест — и тогда подошла бы.

Поручик Вяземский стоял у окна, спиной к ёлке, и читал что-то в своей записной книжке. Шинель он снял, остался в чистом, отглаженном кителе с гвардейским аксельбантом — я знал, что Вяземский всегда ходит при аксельбанте, даже в окопе, и из-за этого с ним в полку пятый месяц перешучиваются. Он полуобернулся, увидел меня, медленно, не торопясь, закрыл книжку, спрятал её во внутренний карман.

— Прапорщик. Доброе утро.

— Доброе, Дмитрий Александрович.

— Это вашему ротному за елочку благодарность будет от полкового. Розанов вчера всех уговорил скинуться по три рубля. Я тоже скинулся, bien sûr. — Вяземский посмотрел на Иванькова с лёгкой иронией. — Хотя моё, признаться, имущество в данный момент — не самое блестящее. Дядя задержал перевод на декабрь.

— Сочувствую.

— Не стоит. — Вяземский улыбнулся одними губами. — В моей семье принято считать, что задержка перевода — это форма педагогики. Ну да это, прапорщик, une affaire de famille, к делу отношения не имеющее.

Он сделал короткую паузу, ровно столько, чтобы было видно: пауза рассчитана.

— Мезенцев, я к вам зашёл с одной деликатной темой. Но сейчас — нет, сейчас Рождество, открытки, ёлка. После праздников.

— Слушаюсь.

Вяземский смотрел на меня ещё секунду — долгую, петербургскую, без выражения, — и я понял: Вяземский знает. Не всё, не в подробностях, но знает достаточно, чтобы у него в записной книжке появилась новая строка. Шульце на бумаге, фамилия дяди в полковой почте, моё имя в одной упряжке с членом Государственного совета — этого хватало, чтобы у поручика-гвардейца Дмитрия Александровича Вяземского, переведённого за дуэль из лейб-гусар, кое-что в голове щёлкнуло.

— А пока, — Вяземский кивнул на стопку открыток, — раздавайте. По ротам — каждому по штуке. Подписи, разумеется, нет — это типографский набор. Но — символ.

— Я понимаю.

Я взял пятьдесят восемь штук — по числу нижних чинов в 4-й роте после ноябрьских потерь — и пошёл в свою хижину. Сел к столу, разложил открытки в две стопки и долго смотрел на верхнюю.

Двуглавый орёл. Корона. Тиснёная надпись. Внизу, мельчайшим шрифтом — «Печатня Экспедиции заготовления государственных бумаг, Петроград, 1914».

Я подумал: вот теперь у нас в полку есть и ёлка, и звезда из консервной жести, и открытка с тиснёным орлом. К Рождеству — комплект. У орденских братьев в зимних рейзах тоже был свой комплект: котёл с пшеном, иконка перед сном, Salve Regina с привала. Ёлку они не ставили — но и звезду из жести не делали. У них на щите уже был крест.

Фёдор Тихонович зашёл в хижину со стороны двора — тяжело отдуваясь, со снегом на бороде. В руках у него было полено и второй полено, и третье; четвёртое волоклось за валенком. Он сложил полешки у буржуйки в ровную стопку, повесил шинель на гвоздь, посмотрел на стол.

— Опять чего-то читаете, барин.

— Не читаю. Раздавать буду — после завтрака. Открытки солдатам.

— А, подарок Государыни. У нас в Тверской губернии два года назад тоже такие, ежели память не врёт. Только без войны были, на Пасху раздавали, в школе. Пелагея моя одну принесла — где-то она у меня дома лежит, в сундуке. — Фёдор почесал бороду. — Дочка её вырезала и в книжку вклеила. Вот и весь подарок.

— А солдат куда положит?

— Кто куда. Кто за пазуху, кто в письмо домой завернёт. У нас тут на одного четыре письма в год — открытка как раз вес и плотность. Чай, в письме дойдёт.

Он деловито пристроил у буржуйки чайник, достал котелок, поставил воду на огонь — и я подумал, что в этой методичности, в этом «оно конечно, на войне Рождество, но печь и чайник всё равно надо», есть что-то от орденских уставных братьев-кухарей, frater coquus: они в любой рейзе, в любой день года, при любой погоде ставили котёл и кипятили — эту часть устава они исполняли ровно так же, как утреннюю молитву.

— Фёдор Тихонович. На столе письмо, из Калуги, от батюшки моего.

— Видел. Со вчерашнего лежит.

— Я его прочёл вчера вечером. Поклоны от Анны Ефимовны, от Лопатиных, от Сергея Карловича. Сергей Карлович, отписывает отец, передал крестьянский налог и просил передать мне поклон. На этом примерно всё. Будет что отписать домой?

— Будет, барин. Я после Рождества вам надиктую.

— Хорошо.

Я отложил отцовское письмо — теперь уже окончательно, в нижнюю стопку — и взял первую открытку.

* * *

Письмо пришло в полдень двадцать пятого.

Полевую почту на Рождество разносил сам Розанов — не доверял писарям, говорил, что в праздник почту мешают с поздравлениями, и потом две недели разбирай, что чьё. Он зашёл в мою хижину, не снимая шинели, отряхнул валенки о порог и положил на стол один-единственный конверт.

— Мезенцев. Это вам. Полевая, через дивизионный обменный, бессарабский штемпель. Я не задерживаю. С праздником.

— И вас.

Розанов вышел.

Я посмотрел на конверт. Адрес был написан её почерком — низким, ровным, с лёгким наклоном вправо, без завитушек. «Прапорщику С. Н. Мезенцеву, 129-й пех. Бессарабский полк, действующая армия». Обратный — «Е. А. Чернова, дивиз. сан. отряд Бесс. пех. див.». Дата на штемпеле — двадцать второе декабря.

Я сел.

Письмо было на двух листах. Бумага — серая, лазаретная, плотная. Я развернул его и прочёл — первый раз быстро, как читают важные приказы: чтобы понять, чего ждать. Потом откинулся на спинку, выдохнул и прочёл ещё три раза — медленно, останавливаясь на каждой фразе.

'Глубокоуважаемый Сергей Николаевич,

Ваше письмо я получила сегодня утром, на нашей дивизионной сортировке. Прочла его дважды — один раз сразу, другой раз перед сном. Между этими двумя чтениями я успела обработать перевязки одиннадцати раненым, выпить две чашки чая, выслушать жалобу нашего интенданта на то, что йоду опять не хватит, и попасть под лёгкий снежный заряд по пути из лазарета в общую женскую комнату. Жизнь, как Вы видите, не остановилась — но в ней теперь есть Ваше письмо.

Я Вам отвечу