Не та война 2 - Роман Тард

Первое. Спасибо. Не за крест и не за то, что Вы его несёте «как обязательство, не как знак», — за это Вы себе скажете спасибо сами, когда дойдёте до Карпат и обратно. Спасибо за то, что Вы написали мне раньше, чем я Вам. У меня была твёрдая теория, что Вы не напишете до Нового года, и я была готова к этому. Вы её опровергли. Это — приятно.

Второе. О моём вопросе у Прокопенко в боксе. Я тогда спросила Вас, какой из них — Вы. Я Вам сейчас, после Вашего письма, отвечу на этот вопрос за Вас. Я Вас в ту минуту считала на четвёртый тип. После Вашего письма я Вас на четвёртом типе утвердила. Если Вы захотите когда-нибудь обсудить, что это значит для Вас лично, — я готова. Если нет — мы можем больше об этом не говорить.

Третье. О Бессарабской дивизии. Мы здесь стоим до конца января, после — возможно перебазирование в дивизионный отряд VIII армейского корпуса, ближе к Карпатам. Это значит, что мы с Вами окажемся, может быть, в тридцати-сорока вёрстах. Я Вам это пишу не как обещание, а как наблюдение.

Четвёртое и последнее. Вы мне написали «с тем теплом, на которое мне у Вас выписана теперь отдельная строка». Я эту строку приняла. Я её не убираю. Это — моя сторона.

Ваше следующее письмо я буду ждать. С уважением и с той же выписанной отдельной строкой,

Е. А. Чернова, 21 декабря 1914 года, дивизионный санитарный отряд Бессарабской пехотной дивизии'.

Я отложил письмо. Потёр лицо ладонями.

«Четвёртый тип утвердила». Я закрыл глаза и увидел тот самый момент в санитарной — двадцать четвёртое ноября, бокс Прокопенко, низкий потолок, две керосиновые лампы, она напротив с двумя слоями марли в руках. И её голос — спокойный, ровный, с тёмной деловитостью на дне: а если четвёртое — это вы? Тогда я остановил её. Не дал договорить. Сейчас она вернула этот вопрос — отвечая за меня, за свой счёт.

В орденских уставах это называлось acceptio mutua — взаимное принятие, оформленное двусторонним актом. Только в орденских уставах acceptio фиксировалось протоколом и печатью. У нас с Лизой ни печати, ни протокола не было. Был полевой штемпель и бумага.

Я встал, прошёл несколько шагов, вернулся, сел.

Рассуждать о Лизе мне было трудно — но я привычно перевёл рассуждение в боковую плоскость, в ту, где у меня были инструменты. Liber familiaritatum Christburgensis, книга мирянских связей, которую вели в Кристбурге — старой резиденции ландмейстеров до Мариенбурга, — в пятнадцатом веке хранила копии писем братьев к сёстрам-госпитальеркам и мирянским родственникам. Я держал её в руках в архиве Берлин-Далема в две тысячи шестнадцатом году, — два дня, по разрешению, в перчатках. Письма были короткие, трёх-четырёхпунктные, с обязательной формулой primum, secundum, tertium; quartum появлялось редко, и только в тех случаях, когда корреспондент брал на себя нечто, выходящее за рамки уставной переписки. Quartum было личное.

В архиве Кристбурга я тогда зафиксировал двадцать семь писем брата Хейнриха фон Тирштейна к сестре-госпитальерке Маргарете, его двоюродной по материнской линии, с тысяча четыреста двадцать третьего по тысяча четыреста двадцать восьмой год. Из двадцати семи только восемь имели quartum. В шести из них quartum состояло из одной фразы — и эта фраза была в том же грамматическом ряду, что и три предыдущие, как будто специально, чтобы не выпадать из устава. Архивист, профессор Хайнц Шмидт, тогда сказал мне: «Они не позволяли себе четвёртое слишком часто. Когда позволяли — это было решение. Не порыв. Решение».

Сейчас, на серой бумаге Лизы, quartum состояло из шести слов: «Это — моя сторона». В том же ряду. Не выпадая.

Я перечитал у Лизы четвёртый пункт ещё раз.

«Это — моя сторона».

Это было quartum. И это мне предстояло принять или нет.

Принимал ли я? Принимал. Вопрос состоял в том, как ответить, чтобы её ответ не уронить.

VIII армейский корпус. Тридцать-сорок вёрст. Январь.

Я посмотрел на эту цифру и понял две вещи разом.

Во-первых, тридцать-сорок вёрст в Карпатах — это не та же мера, что тридцать-сорок в Подолии. Это два-три перевала, двое суток марша при хорошей погоде, четверо при плохой, неделя при метели. Рассчитывать на встречу было нельзя.

Во-вторых, она сказала это не для того, чтобы я рассчитывал. Она это сказала как наблюдение — её слова, дословные. Наблюдение — это другая категория, чем обещание. Обещание подвешивает; наблюдение даёт право знать. Здесь работала ещё одна тонкость её устава: разделение модальностей. Лиза не позволяла своим словам означать больше, чем означало.

Я откинулся, закрыл лицо ладонями, посидел так несколько минут. Письмо лежало развёрнутое передо мной. За окном — серый рождественский день, низкое небо, и где-то в селе кричал петух, рассчитанно нагло, как будто не было ни войны, ни Карпат, ни тридцати-сорока вёрст между Лазнями-Дольны и санитарным отрядом Бессарабской дивизии.

— У неё устав, — пробормотал я самому себе. — У меня тоже устав. Вопрос только в том, совместимы ли они.

Я сложил письмо вчетверо и положил во внутренний карман шинели — туда же, к иконке Николая Чудотворца и к письму Шульце. Карман, как я заметил сам с лёгкой иронией, начинал работать как маленький полковой архив.

* * *

Вечером в офицерской столовой накрыли по-рождественски. Стол был длинный, дощатый, накрытый старой скатертью с двумя пятнами от красного вина — чужими, прошлогодними; ёлка стояла в углу, теперь украшенная не только звездой Иванькова, но и тремя нитями нанизанных на суровую нитку сухих райских яблочек, и шестью бумажными бантами, склеенными хлебным мякишем. Фитиль трёх свечей горел ровно. На столе — графин с разведённым казённым спиртом, тарелка ржаного хлеба, нарезанного крупно, миска квашеной капусты, две банки рижских шпрот (особый дар Розанова, остаток петроградского пакета) и большое блюдо вареной свинины с горчицей.

Ржевский сидел во главе стола.

Его сегодня утром выписали из санитарной — не до конца, левая рука была ещё в платке, через шею, и полусогнута; но френч он надел, Анну приколол, плечо двигал осторожно, как будто проверял, не подвернётся ли. Лицо у него было бледное, но живое, не санитарное.

— Господа офицеры. — Он поднялся, обвёл всех взглядом. — Рождество. У нас в полку — четвёртое. Я в четвёртое попадаю в строй. Это не самое плохое совпадение, я полагаю. Прошу