Не та война 2 - Роман Тард

имя Масарика — слово, требующее веса в каждой согласной. Я слушал и кивал. Я знал — но Вондрачек этого не знал, — что Масарик через четыре года будет первым президентом Чехословакии. Я знал также, что Бенеш будет вторым.

Сидеть с обер-лейтенантом ландверного полка через линию фронта и слушать его аккуратные периоды о публицисте, которого через четыре года назовут отцом нации, — это, конечно, был тот сорт абсурда, который делает академическую жизнь из войны. В Карловом университете в Праге, в январе две тысячи семнадцатого года — я тогда ездил туда по обмену на семестр, читать чешские средневековые рукописи, — у нас на семинаре сидел чех-однокурсник, его звали Йиржи, и он мне на третьей неделе спросил, кого я считаю самым сильным чешским медиевистом первой половины двадцатого века. Я тогда ответил «Голл», но не очень уверенно, потому что Йиржи был фанатом школы Палацкого и я не хотел спорить. Вондрачек за этим столом сегодня говорил мне про Голла теми же интонациями, что Йиржи — только без немецкого акцента и без сорока пяти лет разницы. Йиржи сейчас, должно быть, уже на пенсии. Вондрачек — сидел напротив меня, тридцати лет, в серой куртке без пуговиц.

«Bohemici cum honore suo bohemico, qui non est noster», — подумал я. «Чехи со своей чешской честью, которая не наша». В Reisechronik 1370 эта фраза была про чешские отряды Иоанна Люксембургского, ходившие воевать в Литву под орденскими знамёнами. У магистра Дитриха фон Альтенбурга, тысяча триста тридцать седьмой год, зимняя рейза на Жмудь, — в чешском контингенте было около ста двадцати человек, и хронист прямо отмечал: они работали честно, но честно — cum honore suo. После похода они уехали обратно в Богемию и больше орден не служили — но и против него не воевали.

Вондрачек тоже работал. Со своей честью. Он не предатель. Он переговорщик с другой стороны.

— Прапорщик, — сказал он, прервав сам себя на середине фразы о Бенеше, — я вам отвечу честно. Вы меня немного напугали. Вы знаете слишком хорошо для русского пехотинца.

— Я уже сказал, — повторил я. — Медиевистика — моя область.

— Это я понял. Я не про образование. Я про то, что у вас в голове в этом разговоре нет той помехи, которую я ожидал. Помеха — это когда человек слышит имя «Голл» и у него секунду уходит на то, чтобы оценить, кто это и стоит ли реагировать. У вас этой секунды нет. Вы реагируете сразу. Это не образование. Это среда. Где вы учились?

— Императорский Московский университет, юридический факультет. Курсовая по средневековому праву.

Он покивал. Этот его кивок был — я уже знал — не согласием, а формальным принятием версии. Он принимал её как «достаточную для сегодня».

— Хорошо, прапорщик. Достаточно для сегодня. — Он положил ладонь на стол ровно. — Перейдём к практической теме?

— Если вы готовы.

— Готов. Я тут слишком долго, чтобы не быть готовым к практической теме. Спрашивайте.

Я выдохнул.

— У нашего командования есть информация о том, что у вас на Лупковском перевале стоят части одиннадцатой пехотной дивизии. Это так?

Вондрачек помолчал — на этот раз дольше, чем по Палацкому. Я считал секунды. Сорок восемь. Пятьдесят. Минута. Сто секунд.

Потом он сказал:

— Так.

Ещё одна пауза. Уже короче.

— У них там лейтенант Карл Хёррес — из Зальцбурга, командир пулемётной полуроты второго батальона. Мой ровесник. Я его знал по гимназическому педагогическому форуму в Вене, лето двенадцатого года. Он там делал доклад о методике преподавания греческого в шестых классах гимназии. Славный человек, не идеолог. Не из тех, кто стреляет в санитарные команды. Если будет случай — учтите это в работе. У него двое детей, мальчик и девочка, и в Зальцбурге жена-учительница.

— Записываю.

Я достал тетрадь — не ту, перемышльскую, не карпатскую, а отдельную, разведывательную, выданную мне Крыловым специально на эту встречу — и начал записывать, аккуратно, печатными буквами, чтобы и Крылов потом мог разобрать.

— И капитан Йозеф Вайнгартен — из Вены, командир первого батальона. Старше нас, ему лет сорок пять. Я его знал тоже по форуму, и потом он у меня делал замечание по моему собственному докладу — справедливое замечание, так что я его помню без обиды. Жёстче Хёрреса, более прусского склада, но тоже не из тех, кто делает войну ради войны. Если будет случай выбирать, на каком участке атаковать, — на участке Вайнгартена будет правильнее, потому что он не пошлёт в контратаку расчётливо, как послал бы какой-нибудь идеологический полковник. Вайнгартен думает.

— Тоже записываю.

Вондрачек посмотрел на мой карандаш. Потом — на меня.

— Прапорщик. Можно я вам напишу список?

— Какой?

— Список из шести-семи имён, которые я знаю в той дивизии. С короткими характеристиками — чтобы вы понимали, не позиции, а людей. Я не выдаю позиции; их я не знаю. Я выдаю людей. Это моё условие, и оно — не предательство, а академическое пособие. Мы с вами оба понимаем разницу.

— Понимаем.

— Тогда дайте лист.

Я дал ему лист из своей тетради, отдельно — оторвал по перфорации. Он взял его, придвинул к себе, обмакнул перо в свою чернильницу, попробовал на полях газеты — чернила шли ровно, — и начал писать.

Он писал семь минут. Я смотрел в окно, на двор пересыльного, где из сарая выходил, дымя самокруткой, поляк-кучер с двумя вёдрами; за низким забором, вдалеке — высокая, узкая колокольня костёла без шпиля. Снег на ней был серый, не белый, из-за ветра.

Когда Вондрачек дописал, он перечитал лист, поднёс его к свету, поправил одну букву карандашом сверху чернил — и пододвинул мне.

Семь имён. Четыре обер-лейтенанта, два капитана и один фельдфебель — последнего он добавил в конце, маленьким приписом сбоку: «знал лично, был у нас на гимназическом педсовете в Брно, человек простой и порядочный, в чине пошёл вверх через войну».

Под каждой фамилией — две-три строки характеристики. Почерк ровный, академический, латиница с лёгким немецким наклоном вправо.

Я взял лист. Сложил вдвое. Положил во внутренний карман шинели — тот самый, где иконка, письма Шульце и Лизы и теперь — это.

— Карел. Спасибо.

— Не благодарите. Я это сделал не для вас и не для русского командования. Я это сделал, чтобы они не были у вас цифрами. Это разница, в которую я