Не та война 2 - Роман Тард

излучине железной дороги, кирпичный костёл с пробитой шрапнелью колокольней (это сделали ещё в сентябре, при первом отступлении), две улицы, рынок без рынка, и отдельно, за бывшей фурманской площадью, низкое дощатое здание под красной черепицей: пересыльный пункт. С весны в нём держали гражданских, с октября — пленных. В одной из комнат — той, что выходила окном на запад, — в полпятого утра ещё горела лампа.

Меня туда привёл, как и в первый раз, дежурный унтер-офицер с невыговариваемой фамилией: «Гжескевич». Я уже знал, что Гжескевич — поляк из Львова, в плену у нас не был, просто служил здесь стрелком-сторожем. По коридору пахло мокрой штукатуркой и сосной от свеженапиленных досок: видимо, латали стены к зиме.

— Пан Мезенцев. Капитан подождёт в комендантской. С вами — двадцать минут, потом я приду напомнить.

— Хорошо.

Гжескевич открыл дверь и махнул мне внутрь.

Вондрачек поднял глаза от стола.

В первый раз — двадцать четвёртое октября, два месяца с небольшим назад — он сидел тогда на табурете у окна, с книгой на коленях, и не встал, не подошёл, не подал руки: только наклонил голову. Кивок на восточный манер, без вставания. Так и полагалось между нами по протоколу: офицер и офицер, плен и страна, форма и чужая речь. В декабре — на второй встрече, четырнадцатого декабря — он тоже только кивнул, но кивок этот уже был замедленнее, как будто пристрелянный.

Сегодня он встал.

Не сразу — за полсекунды до. Сначала закрыл книгу — корешок я успел разобрать: Реки времён Маракина, — потом отодвинул табурет, поднялся, вышел из-за стола двумя шагами и протянул руку.

Я пожал.

Это длилось, может быть, две секунды. Сухая, прохладная, костистая ладонь. Не сильная — он был не из тех, кто ставит силу в рукопожатие, — но цепкая, академическая ладонь человека, который много пишет. Ногти короткие, аккуратно срезанные.

— Прапорщик. С наступающим Новым годом по новому стилю.

— И вас, поручик.

— Спасибо. — Он чуть улыбнулся, отпустил руку, отступил на шаг. — Двадцать пятое декабря для меня по приходу в этот пересыльный было таким же, как для русского солдата в окопе: формальная дата. Сегодня — двадцать седьмое. Это уже после-Рождество. Человеку нужно после-Рождество, чтобы вспомнить, что он жив. Садитесь.

Я сел напротив. На столе между нами стоял стакан в подстаканнике с давно остывшим чаем (он его разогревал, видимо, периодически, на печке в углу), пачка русских газет с пометками карандашом на полях — я был прав в дороге: писать ему было больше негде, — и стопка бумаги в четвертушку, тетрадного формата. Карандаш. Перо. Чернильница.

— Карел, — сказал я, — я к вам сегодня по двум темам. Одна академическая. Вторая — практическая. С какой удобнее начать?

Он замолчал. Перевёл взгляд на свой стакан. Подумал.

— С академической, прапорщик. Я в этом пересыльном уже тридцать восьмой день. Практическая тема — это значит, что у меня снова будут простые слова и простые ответы. Академическая — это значит, что у меня сегодня будут сложные слова. Сложные слова в моём положении дороже простых.

— Тогда — Палацкий.

Он поднял брови. Это было не удивление, а профессиональное движение брови — как у дирижёра, когда оркестр сыграл правильно неожиданную ноту.

— Какой именно Палацкий? У него их было несколько.

— Шестой том «Чешской истории» — в первой редакции тысяча восемьсот семьдесят второго года. Поздний Палацкий, после смерти Гавличека. Тот, в котором он впервые позволил себе политический том в собственно историческом труде. Я хотел спросить ваше мнение — насколько он там, в этом томе, изменил сам себе.

Вондрачек на это не ответил минуты две. Не изображая раздумье, а думая: я видел, как у него двигались зрачки, как он перебирал у себя в голове страницы.

— Прапорщик, — сказал он наконец, — этот вопрос задают второкурсники в Карловом университете. Я его задавал в семинаре по новейшей чешской историографии в десятом году, его же мне ставил Голл на ректорском вечере в одиннадцатом, и Бенеш — когда тот был приват-доцентом, в двенадцатом году. Он у вас — откуда?

— Из той же среды, — ответил я. — Не из Праги. Но из той же среды.

— Откуда именно?

— Я медиевист по образованию. Чешская медиевистика — это и моя область. Палацкий, Томек, Голл — мои авторы. Вайц, Эверс — мои авторы по немецкой стороне. Мне Палацкий нужен был для контекстуализации Тевтонского ордена в системе средневековой имперской политики. Шестой том я перечитывал перед войной.

— Перед какой войной?

Я помедлил. Это был тот самый момент, в который у медиевиста-Бирюкова и прапорщика-Мезенцева расходились биографии: у первого «перед войной» означало «до две тысячи двадцать второго», у второго — «до тысяча девятьсот четырнадцатого». Я выбрал второе.

— Перед этой, поручик.

— А я — перед той же. — Он улыбнулся точно так же, как до того отпустил руку: сдержанно, академически, без иронии. — Хорошо, прапорщик. Раз вы так настаиваете на шестом томе — я отвечу. Палацкий в шестом томе изменил себе. Но не так, как ему это вменяют чешские правые: он не «продал» концепцию славянской преемственности и не подменил её австрославизмом. Он сделал другое: он перестал верить в то, что история обязана иметь нравственный смысл. Тихий философский переход после смерти Гавличека. Гавличек был для него не просто другом — он был для него гарантом того, что чешское дело имеет смысл за пределами этнографии. После смерти Гавличека Палацкий продолжил писать, но писал — без этого гаранта. Шестой том написан человеком, который потерял свидетеля. Историографически это видно по структуре аргументации — он стал чаще ссылаться на источники и реже — на тенденции. До этого у него был обратный баланс.

Ответ оказался десятиминутным. Он его выдал в одно дыхание.

— Я ждал примерно этого, — сказал я. — Спасибо.

— Не за что. Я уже думал, что в этом пересыльном до конца плена не услышу свой родной семинар.

Мы перешли к Томеку.

Потом — к Голлу. Потом — к Гольовой школе как явлению. Потом — к Бенешу как ученику Масарика, потом — к самому Масарику, причём Вондрачек о Масарике говорил аккуратно, через длинные периоды: Масарик в Вене двенадцатого года был фигурой деликатной, депутат рейхсрата, известный публицист, и в декабре четырнадцатого года, когда обер-лейтенант второго чешского полка ландвера сидит в русском пересыльном пункте,