Не та война 2 - Роман Тард

Сели.

Карпов сел напротив меня, через стол. Васильев и Иваньков — слева. Ковальчук — рядом со мной, ёрзал, не мог усидеть, постукивал тростью под столом по полу. На дальнем конце оказался батальонный Розанов и приехавший со штаба гость — поручик корпусной разведки, фамилию которого я не разобрал.

Спирт разлили по чарочкам. Ржевский поднял свою.

— За тех, кто с нами. И за тех, кто был и кого нет.

Выпили молча.

После первой чарочки Ржевский едва заметно поморщился — я видел: спирт прошёл по гортани, отозвался в плече, и Ржевский сжал зубы, удерживая лицо. Никто, кроме меня и, может быть, Карпова, этого не заметил. Карпов просто скользнул по Ржевскому ровным взглядом и подвинул ему ближе тарелку с горчицей.

Свинина оказалась хорошей — Фёдор Тихонович подсуетился за хозяина дома, обменял у поляка-крестьянина полпуда муки на полтора окорока и потом сам вешал куски в дымоход. Карпов жевал медленно, обстоятельно, как старый солдат, который умеет ценить мясо.

— Голубчик, — сказал он мне негромко через стол, — я вам в Рождество одну вещь скажу. Я в этой полковой столовой второй год. В прошлом году я тут с Корженевским ужинал, и нас было одиннадцать. Сейчас нас восемь, не считая гостя. Я это просто в голове держу — для счёта. К следующему Рождеству нас будет, я полагаю, четверо, может быть, пятеро. Но эта мысль не для общего стола, поэтому тихо.

— Тихо, — отозвался я тем же голосом.

Карпов чуть наклонил голову — это был его кивок согласия — и больше ничего не добавил.

Розанов с гостем разведчиком вёл сдержанный разговор о каких-то картах четвёртой и пятой армий. Гость говорил негромко, мерно; я с удивлением понял, что слышу знакомую интонацию — петербургскую, подчёркнуто правильную, без южных протяжек. Разведчик был человек той же среды, что Вяземский, но без аксельбанта, простой кителёк, и говорил тоном делового сотрудника, а не светского гостя. Они с Розановым обменивались фразами по принципу «вы знаете кого знаю я» и время от времени выпивали — короткими, сухими тостами, не обращёнными ни к кому.

Иваньков, которому Рождество и спирт развязали язык, рассказал длинную историю про калужского городового, тестя своего деверя, который однажды пешком обошёл Калугу за день и сосчитал в ней все церкви — насчитал двадцать восемь, но сам был неграмотен, поэтому считал по чёткам. История была плоская, но никто не возражал — на четвёртой чарочке плоская история на Рождество в офицерской столовой работала лучше, чем тонкая.

После второй чарочки Ковальчук вдруг встал. Ёрзание у него прекратилось — в нём что-то решилось.

— Господа офицеры. Я не оратор. Но я сегодня пел дома, в Полтаве, тысячу раз, и ни разу здесь. Я хочу одну спеть. Без слов даже, может, потерпите.

— Кирилл, валяй, — сказал Ржевский. — В четвёртое праздник.

Ковальчук выпрямился, сделал короткий вдох и запел.

Ой у лузі червона калина похилилася, Чогось наша славна Україна засмутилася…

Голос у него пошёл выше, чем казалось по росту, — лёгкий тенор, чистый, без пьяной хрипотцы. Он пел тихо, не для всего полка, а только для этого стола, и от этого песня становилась как будто длиннее, протяжнее. Дойдя до второго куплета, он остановился, как бы решая, петь ли дальше, и потом всё же допел.

Когда замолчал — за столом несколько секунд никто не шевелился. Огарок свечи в подсвечнике мигнул, выровнялся; за окном — низкий, тёмный декабрьский вечер, без звёзд. У Розанова через стол глаза заблестели — он отвернулся, чтобы никто не видел, и сделал вид, что ищет в стакане осадок.

— Хорошая песня, — после паузы сказал Карпов. — У моего отца тоже была одна такая. Мы её на Туркестан с собой не возили — забывалась с годами, в горах поются другие. А это — полтавская?

— Полтавская. Дед пел.

— Дед, я полагаю, был не последний человек.

— Сорок лет в одном селе, поп.

Ржевский вертел пустую чарку в здоровой руке. Потом поднял голову и негромко произнёс:

— Ковальчук. Голос у тебя для священника, а не для подпоручика. Это я тебе говорю как командир — после войны иди за отцом по линии. Не в учительский институт, не в податной отдел. По линии.

— Я подумаю, — улыбнулся Ковальчук. И сел.

Я запомнил эту улыбку. Она была у Ковальчука не та, которую он держал для солдат и для тыла. Другая — полтавская, поповская, спокойная. Я подумал, что в Liber familiaritatum писали: frater cantans non est frater solus — поющий брат не один. И что сегодня в столовой 129-го пехотного полка, на рождественском ужине двадцать четвёртого года Дитриха фон Альтенбурга минус пятьсот семьдесят восемь лет, поющий брат был не один.

Розанов, справившись со своими глазами, поднял чарку с остатком спирта.

— Господа. Последнюю — за полк. И за то, чтобы в январе нас было восемь.

— И гость, — сухо добавил поручик-разведчик.

— И гость, — согласился Розанов.

Выпили.

* * *

Утром двадцать шестого я открыл новую тетрадь — не на первой странице, а на следующей, — и составил черновик ответа.

Я сидел два часа.

Не потому, что не знал, что писать; потому что выбирал, чего НЕ писать. Длинного ответа Лиза не ждала. Она ждала точного.

Точное письмо — это тяжёлое искусство. В архиве Кристбурга у того же фон Тирштейна на тех двадцати семи письмах было видно, как он этому искусству учился. Первые три-четыре он отвечал длинно, излагая с педагогической добросовестностью каждое наблюдение Маргареты в отдельный абзац, прибавляя к каждому свой комментарий. К пятому письму он ужимал ответ до пунктов, к восьмому — до коротких пунктов; к шестнадцатому он научился писать так, что ответ становился короче входящего и при этом — точнее. Это просматривалось невооружённым глазом: брат не просто отвечал — он тренировался, чтобы быть Маргарете адекватным. К двадцать седьмому письму ответ был в шесть строк, и в этих шести строках помещалось всё. Это и был acceptio mutua в её зрелой форме.

Я не был на двадцать седьмом письме. Я был на втором. Я понимал, что пишу ученический ответ, и был доволен этим: ученический — это значит, что есть, чему учиться.

Я переписал черновик трижды. После третьего раза получилось коротко, и я этому обрадовался: значит, дошло.

'Глубокоуважаемая Елизавета Андреевна,

Ваше письмо я получил вчера в полдень.