Не та война 2 - Роман Тард

* * *

Гжескевич постучал в дверь — ровно через двадцать минут после того, как впустил меня. Он был педантичен, поляк-Гжескевич; он знал, что капитан в комендантской смотрит на часы.

— Пан Мезенцев. Время.

— Сейчас.

Я встал. Вондрачек тоже встал. Мы стояли друг напротив друга — стол между нами, его тарелка с холодным куском хлеба слева, моя тетрадь справа.

— Прапорщик. Я вас в обмен прошу одну вещь.

— Слушаю.

— Книгу. Любую. На чешском или на немецком, не важно — даже на русском, я сейчас читаю русские газеты и почти всё уже понимаю. Здесь, в этом пересыльном, я перечитываю свой требник в восемнадцатый раз и пишу карандашом на полях ваших газет собственные комментарии. Я скоро эти комментарии превзойду по объёму газетный текст, и мне станет скучно даже от самого себя. Если в дивизионной библиотеке найдётся Палацкий, том III — я был бы счастлив. Я его не докончил перед войной. Если не найдётся — что-нибудь по чешской медиевистике. На любом языке. Я не привередлив.

— Постараюсь.

— Не «постараюсь», прапорщик. Если вы скажете «постараюсь» и не привезёте — это будет хуже, чем если вы скажете «не обещаю» и привезёте. Я в плену. Я учусь различать тонкие модальности.

Я улыбнулся — впервые за всю встречу, кажется.

— Хорошо. Я привезу. Если в декабре не успею — в январе с Карпат или сразу после.

— Это уже лучше. Это — обещание.

Он на секунду замолк. Глянул не на меня — куда-то поверх моего левого плеча, в окно, на колокольню.

— Прапорщик.

— Да?

— Я буду помнить. Это моя работа.

Я знал, что он эту фразу скажет — не потому что предугадал, а потому что эту фразу скажет любой академический человек, оказавшийся в позиции, в которой ему дали говорить с человеком, который его слушает, а не записывает. У орденского хрониста четырнадцатого века такое тоже было — формула, которой брат-хронист отвечал на просьбу «не забыть»: memoria mea — opus meum. «Моя память — моя работа». Дословно та же фраза, восемь веков спустя, в дощатом пересыльном пункте в галицийском местечке. Только вместо латыни — русский с лёгким чешским «р».

— Хорошо, Карел.

Я протянул руку. Он пожал. Сегодня — короче, чем при входе: одно движение, без задержки. Так пожимают друг другу руки коллеги после семинара, когда уже всё сказано и впереди — общий ужин, до которого есть время выпить кофе порознь.

Гжескевич ждал в коридоре.

* * *

Капитан в комендантской уже был на ногах. Он сидел у самого окна на табурете, в шинели, в фуражке, сапоги между ним и печкой — он их ставил подсыхать, пока я работал.

Он встал, посмотрел на меня. На моё лицо. На карман шинели, в который я положил лист.

— Сколько?

— Семь.

— Семь имён?

— Семь имён. Каждый с характеристикой в две-три строки. Из них четверо обер-лейтенантов, двое капитанов, один фельдфебель.

Крылов медленно выдохнул. Не удивился — он не из тех, кто удивляется у солдат на глазах, — но я видел: больше, чем он рассчитывал.

— Мезенцев, — сказал он, надевая фуражку, — это для нашей дивизионной разведки за месяц больше, чем у нас по всем остальным каналам. Я буду писать в штаб дивизии про вас отдельную записку. Не благодарственную — рабочую. С просьбой о специальной командировке в январе.

— Понял.

— Поедемте.

Мы вышли. Гжескевич у выхода козырнул нам обоим, как офицеру и офицеру — без разницы. Крылов отдал честь в ответ, поправил вожжи на крюке двуколки, я залез на сиденье. Кобыла, видимо, пока мы работали, обогрелась у поляка-кучера в сарае: от неё шёл пар, бока были тёплые. Крылов укрыл мне колени дополнительной попоной, цокнул языком — и мы тронулись в обратный путь.

* * *

Двуколка шла теперь медленнее — кобыла была в гору. Декабрьский день уже стоял в полном свете, серебристом и плоском, без теней; снег на полях был исхожен следами зайцев и кабанов, у обочин — собачьи цепочки, бегущие куда-то к деревне. Дым над хатами стоял прямой, столбом: ветра не было.

Крылов молчал почти час. Я молчал тоже. Молчание было не неловкое, а сосредоточенное: каждый из нас в голове перекладывал то, что услышал.

Где-то на полдороге — у того же столба с австрийской пуговицей, — Крылов натянул вожжи. Кобыла сбавила.

— Семь имён, Мезенцев. Январь.

— Январь.

Он не повернулся ко мне. Смотрел на дорогу.

— У вас за плечами Георгий. У меня за плечами вы. Будем работать.

Он отпустил вожжи. Кобыла пошла снова.

Я вытащил руку из кармана, положил её поверх шинели, нащупал во внутреннем кармане — не глядя — острый угол сложенного вдвое листа бумаги. Семь строк аккуратной латиницы. Семь имён, у каждого — две-три строки. Зальцбургский лейтенант, у которого двое детей и жена-учительница. Венский капитан, которому сорок пять, и который не делает войны ради войны. И ещё пятеро — фельдфебель, двое капитанов, ещё трое обер-лейтенантов, — каждый из которых сегодня, двадцать седьмого декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года, сидит где-нибудь в избе на Лупковском перевале, пьёт горячее вино или кофе с молоком, пишет письмо домой, чистит сапоги, читает «Wiener Zeitung», ругается на интенданта, кашляет, играет в карты с командиром соседнего батальона.

Через две-три недели — у меня в руках будут не имена. У меня в руках будут люди. И с ними рота моя — и я внутри неё — будем встречаться через полосу нейтральной земли. Кто-то из этих семерых, может быть, ляжет от пули моего Дорохова. Кто-то ляжет от моей. Кто-то выживет и в марте напишет в Зальцбург, что командир соседней пулемётной полуроты — погиб. И жена-учительница сядет читать это письмо, и прочтёт три раза, и три раза не поверит.

В Ältere Hochmeisterchronik я однажды читал — в архиве в Берлин-Далеме, тогда же, в две тысячи шестнадцатом, — список чехов, павших в литовской рейзе тысяча триста тридцать седьмого года под началом магистра Дитриха фон Альтенбурга. Сорок один человек. У каждого — имя, у каждого — дома в Богемии, Моравии, Силезии. Хронист, восьмеранний крестоносец-полупенсионер, писал у себя в клетушке: «haec sunt nomina, quae meminisse oportet» — «это имена, которые следует помнить». И записывал.

У меня в кармане сегодня было семь.

Двуколка вошла в Перемышль в четвёртом часу.