Не та война 2 - Роман Тард

«Передавайте дальше». Эти три слова я писал в тетради двадцать восьмого ноября, сразу после первой встречи с Добрыниным после Старосольца. Я тогда сформулировал их у себя самого как личный устав: единственное, на что у меня хватит — это получить от того, кто помнит, и передать тому, кто запомнит. Двадцатого декабря я Добрынину их сказал в землянке на блокадной линии — один на один, после рапорта о Староосольце. Тогда он не ответил. Сегодня он повторил их на тосте, при общем составе. Это значило: Добрынин их принял. И теперь — это уже не моя формула. Полковая.

«Передавайте дальше».

Я сидел и смотрел в свою опустевшую стопку. Карпов, слева через один человек, тоже опустился на стул. Он чуть улыбнулся одним углом рта, поймав мой взгляд: понял. Карпов всегда понимал такие вещи — без слов.

— Иван Фёдорович, — сказал он Добрынину после короткой паузы. — Спасибо за слово. Я по своей третьей роте — что у меня есть, передам.

Голос у него был сухой, приглушённый — может быть, от водки, может, от того, что после Туркестана у него лёгкое одно работало хуже другого. Он откашлялся, чисто, коротко, как откашливаются люди, у которых хрипотца не от насморка, а от сорока лет курения.

Добрынин кивнул. Кивок этот был не благодарственный, а признающий.

Я тоже встал.

— Господин подполковник.

— Прапорщик.

— За полк.

Два слова. Я их сказал тише всех — но Добрынин и ещё несколько человек услышали отдельно. Карпов улыбнулся уже широко, открыто. Ржевский повернул голову. Иваньков — тот посмотрел в стол, как смотрят, когда хотят запомнить минуту в её точном кадре.

Мы сели.

Добрынин дал паузу — секунд тридцать, — потом заговорил снова, уже привычным тоном командира полка, разбирая на следующий день расположение и порядок марша. Я слушал и одновременно где-то внутри себя писал: эту минуту я тоже буду помнить. Memoria mea — opus meum. Моя память — моя работа.

* * *

В четыре утра первого января девятьсот пятнадцатого года Фёдор разбудил меня как и обещал — мягко, тихо, тронув за плечо.

— Барин. Без четверти пять.

Я открыл глаза. В хижине было темно, печка погашена с вечера, чтобы не оставить огня. Холодно. Я выдохнул — пар пошёл изо рта.

— Сейчас.

Я оделся быстро. Шинель — повседневная, не парадная: парадная уже лежала упакованная в ящик в обозе. Сапоги — тёплые. Башлык поверх воротника. Перчатки. Планшет — через плечо: в нём карпатская тетрадь, список Вондрачека, два сложенных вдвое письма (Шульце, Лизы), карандаш, вторая чернильница в металлическом тубусе. Фёдор уже одетый стоял у двери в проходе.

— Барин. Лошадь готова. Я её привёл к крыльцу. Имущество ваше в третьем ящике в обозе, как договаривались. Я еду четвёртой подводой, при них.

— Хорошо. Спасибо.

— Не за что.

Я вышел.

Мороз был такой, что воздух в горле сразу стал металлическим. Над сараем — звёзды, те же самые, какие висели десять дней назад, перед самой первой записью в карпатской тетради, но теперь на час раньше и оттого казались холоднее.

Полк строился у штабной хаты.

Я подошёл. Все четыре роты уже стояли в порядке марша: в колонну по четверо, повзводно, винтовки за плечами, котелки и вещмешки прилажены на спинах, шинели застёгнуты до горла. В переди — Дорохов с авангардом: тридцать человек со снегоступами, как лёгкая особая тень перед основной массой. Дальше — первая рота Мельникова, потом вторая Корженевского, потом третья Карпова, потом моя — четвёртая Ржевского. Обоз — двадцать одна подвода — стоял в середине строя, между третьей и четвёртой ротами, вытянутой колбасой. Арьергард — Иваньков со взводом охраны. Над всем этим — пар от двух тысяч человек и от трёхсот лошадей: облако, поднимающееся в темноте к звёздам.

Я подошёл к голове 4-й роты. Ржевский был уже там. Левую руку он держал в полусогнутом положении в кармане шинели — повязки давно нет, но плечо ещё не работало в полную силу, и он его берёг.

— Прапорщик.

— Господин штабс-капитан.

— Полк готов.

— Готов.

Служебная фраза, без эмоции, но именно в её сухости — было то, что между нами уже сложилось за эти три месяца. Полк готов. Это значит — у меня правое крыло четвёртой роты, у него центр и левое, у Ковальчука третий взвод. И мы все втроём знаем: если кто-нибудь из нас выйдет из строя на перевале, остальные двое подберут.

Ковальчук, я заметил, стоял с Третьим взводом метрах в тридцати позади, опираясь на трость. Хромота у него к январю прошла на восемьдесят процентов — но трость он оставил, она стала уже не лечебным предметом, а его узнаваемой деталью.

Я повернулся вперёд.

Добрынин был на коне — рослом тёмно-гнедом мерине, который у него ещё с сентября назывался «Волхов». В парадной шинели, с фуражкой по форме, без башлыка. Он медленно проехал вдоль фронта колонны от арьергарда к авангарду. У головы остановил Волхова, повернулся лицом к строю и — я увидел даже издалека — три раза перекрестился. Широко, не торопясь. Лоб, грудь, правое плечо, левое плечо. Ещё. Ещё.

— Полк, — сказал он.

Голос у Добрынина зимой по морозу шёл далеко: без усиления слышно было до арьергарда. Тысяча восемьсот человек замерли в одном напряжении.

— На Карпаты — ма-арш!

Я дал команду по 4-й роте. Слышал, как Мельников впереди дал свою, потом Корженевский, потом Карпов — у того голос был чуть надтреснутый, но слышимый. Потом моя. Авангард Дорохова уже двинулся — снегоступы шуршали по утоптанному снегу как первые сани. Полк потянулся за ними длинной чёрной нитью.

Снег под валенками заскрипел.

Этот скрип я узнал. Двадцать первого декабря, в шесть тридцать утра, у крыльца моей хижины, я стоял и слушал тот же самый. «Сухой, мелкий, сосредоточенный, как первый удар топора по дереву, которое уже решили рубить», — записал я тогда в тетради.

Сегодня то же дерево рубили.

Я шёл рядом с Ржевским, в голове 4-й роты. Слева от меня — пехотный строй, справа — Ржевский, дальше — Ковальчук с третьим взводом. Я перевёл голову один раз — не оглянулся, а чуть скосил глаза: посмотреть, идёт ли за нами обоз. Шёл. Фёдор Тихонович правил третьей подводой — я узнал его по бороде, торчащей из башлыка.

Никто не оглянулся.

И я