Не та война 2 - Роман Тард

Я надел сапоги, валенки поверх — на марш в горы я с первого дня шёл в двойной обувке, как меня научил ещё в декабре Ковальчук. Шинель. Башлык. Перчатки. Вышел на двор.

Мороз ударил в лицо так, что я сразу зажмурился. Не потому, что не ожидал, — а потому что ожидал не такого. Воздух не вдыхался — он стоял в горле столбом и ждал, пока его пропустят. Я выдохнул через башлык — пар сразу осел инеем на ткани. Сделал второй вдох, осторожнее. Скулы и нос обожгло ровно, как хорошим спиртом — от внутренней стороны кожи к наружной. Веки наполнились слезами и тут же примёрзли к ресницам.

Я понял: минус восемнадцать. Может быть, минус двадцать. Я не помнил, в моей прошлой жизни, под Москвой две тысячи восемнадцатого года, чтобы у меня хоть раз так горели скулы — и я подумал: реконструкция, опять реконструкция, я двенадцать лет читал у себя в кабинете Дусбургские и Виганда, и там братья шли через мороз в полной броне и пели Te Deum, и я думал: это поэзия. Это не поэзия. Это — простая физика горла, которое в минус двадцать на ветру не пропускает воздух с первого раза.

Из соседней хаты, шаркая, вышел Ржевский. Он успел замотать башлык до самого подбородка — я видел только узкие тёмные глаза.

— Прапорщик. Полк строится в шесть.

— Готов.

— Ваш Маликин у Иванькова в третьей роте. Утром Ляшко его смотрел.

— У Иванькова? Как у Иванькова?

— Иваньков забрал его к себе после Старосольца, помните, в ноябре. Я его в обозе хотел оставить — Иваньков отстоял.

Я не помнил про Маликина у Иванькова. Помнил Маликина двадцать первого декабря с обмороженными пальцами в санитарной у Прокопенко. Помнил, что его потом, в конце декабря, выписали с заключением «к строевой не годен — без первого и второго пальцев правой руки». И теперь — у Иванькова в арьергарде, в третьей шеренге второго взвода, в марше, на минус восемнадцати, на втором дне Карпат.

— Что у него?

— Голеностопы. Сел на снег вчера на привале, забыл встать через пять минут. У Ляшко решили: фаланги ступни, лево-правые. Ампутация. К двенадцати дня — обратно в санитарную, в обоз.

Я постоял минуту. Ветер вертел снег вокруг крыльца — мелкий, иголочный, не крупный.

— Хорошо. Спасибо, господин штабс-капитан.

Я знал: «иваньковский Маликин» означает Иванькову катастрофу. Я подошёл к третьему взводу с тыла. Иваньков увидел меня издалека — стоял у обозной подводы, сжимая в одной руке варежку, в другой — карандаш, что-то вписывая в свой ротный листок.

— Ваше благородие, — сказал он, увидев меня, и опустил карандаш. — Я знаю, зачем вы.

— Знаешь.

— Это моя ошибка, ваше благородие. Я не предупредил его пять минут назад. У меня в взводе никто гор не видел. Маликин самый молодой, ему девятнадцать. Я его сам в декабре отстоял, чтоб не списали — он, говорю, парень крепкий, у него только пальцы, остальное в порядке. А вышло — пальцы потерял, теперь ноги.

Он остановился, прокашлялся в кулак — простой кашель, не как у Карпова. От ветра.

— Иваньков, — сказал я.

— Слушаю.

— Не корите себя.

— Это моя ошибка.

— Я знаю. Корите себя ровно столько, сколько надо, чтобы запомнить. Не больше. Через два часа у вас другие ребята тоже сядут на снег — а вы тут будете стоять и казниться. Это не работает. Идите и предупредите всех.

Иваньков посмотрел на меня. У него в глазах было что-то, чего я раньше не видел. Не покорность. Не благодарность. А — спокойствие, какое бывает у человека, который только что получил командирский совет и понял: совет работает.

— Слушаюсь, ваше благородие.

Он повернулся и пошёл к взводу. Я смотрел вслед: высокая, чуть сутулая фигура в башлыке, унтер-офицерская тёмная шинель, винтовка за плечом. И подумал: вот сейчас — у меня появился ещё один человек в моей сети. Тот, который мне поверил и которому я нужен.

Маликина к двенадцати ушла обозная санитарная подвода. Я не пошёл его провожать. Я подумал: я слишком много прощаюсь в этом полку, мне ещё в горы идти.

* * *

Третьего января к полудню Карпов уже не ехал верхом.

Я нагнал обоз во время короткого дневного перехода — мы шли по серпантину между двумя сёлами, дорога обледенела, лошади то и дело скользили задними копытами; третий батальон, в котором стояла его рота, был в середине колонны, и капитанская повозка тащилась пятой по счёту от хвоста. Я увидел Карпова сразу: он сидел внутри, под двумя тулупами — один полковой, серый, второй коричневый, чужой, видимо, из Балигрода ему дали хозяева, — и в полусне держал в правой руке тлеющую папиросу. Левая лежала на коленях. Лицо у него было серое, с восковой матовостью на скулах, та самая матовость, какую я видел у Ржевского после ранения и какая через пять-шесть дней либо сходит, либо переходит в нечто такое, чего уже не пересидишь.

Я придержал лошадь, поравнялся с повозкой.

— Иван Иванович.

Он медленно открыл глаза. Узнал меня. Чуть улыбнулся одним углом рта.

— Голубчик. Доброго утра.

— Доброго.

Я молчал. Ждал, что он скажет. Карпов не из тех, кому нужны вопросы.

— Я вам, голубчик, солгу, если скажу, что в порядке. Но Ляшко справляется. У меня поднялась температура к ночи, теперь спала. Он мне дал сульфонал, я поспал четыре часа. Сейчас лёгкое работает.

— Вы лежите.

— Лежу. Мне Корженевский перевёл двух унтеров командовать взводами, у меня их теперь четверо вместо двух. Рота не разваливается. Это главное.

Я смотрел на него. Он, не глядя на меня, докурил папиросу до пепла, бросил её через борт в снег, не наблюдая, упала ли она в колею. Уголки рта у него едва заметно дрогнули — то ли от боли в груди, то ли от попытки не закашляться.

— Не смотрите на меня так, голубчик.

— Как?

— Так. Старики живут долго, если их не спешить хоронить. Я в восемьдесят пятом простужался хуже, и вот, как видите, еду с вами в Карпаты, а не лежу под Калугой со священником у изголовья.

Он сказал ложь. Мы оба знали. Карпов произнёс её с той же ровностью,