Не та война 2 - Роман Тард

— Австрияки в августе пришли, постояли четыре дня, ушли. Раз. Потом наши русины-герои поприходили из лесов с ружьями, неделю погуляли, ушли. Два. Потом снова австрияки, в сентябре, две недели стояли. Три. Потом ваши, русские, в августе же ещё, пришли, постояли неделю, отступили. Четыре. Потом снова австрияки, до самого ноября. Пять. Теперь — вы. Шесть.

Он не сказал это с упрёком. Не сказал с ненавистью. Сказал — как охотник перечисляет, сколько раз волки приходили к овчарне.

— Дайте только хлеб и не трогайте дочку.

Ковальчук побледнел чуть-чуть. Я тоже понял.

— У вас дочка живёт? — спросил я.

— Двадцать два года ей. Аннушка. Она в задней комнате, не выходит. Когда австрияки в ноябре стояли, у неё неприятное было. Она и сейчас боится.

— Дедушка, — сказал я ровно, — у меня в роте, у этих восемнадцати человек, дочки тоже есть, у кого-нибудь дома. У одного из них две сестры. У другого — невеста под Тверью. У третьего — мать вдовая. Они ваше Аннушкино спокойствие нарушат только через мой труп. Это вам говорю я, прапорщик Мезенцев. И вот этот, — я показал на Ковальчука, — подпоручик Ковальчук. Если что — мы к вашей хате двух часовых поставим из своего числа. Они не пьющие.

Ковальчук переводил по-украински, медленно, с двумя-тремя своими добавлениями: я слышал, как он один раз вставил «честь моего хреста», то есть «честью своего креста» — формула эта в полку у него раньше не звучала.

Старик слушал. Потом кивнул.

— Заходите, паночки. У меня в печи борщ ещё с утра. И хлеб — два каравая. Аннушка сейчас выйдет.

Он повернулся, ушёл в дом. Жена сразу за ним.

Мы с Ковальчуком переглянулись.

— Серёга, — тихо сказал он, — это ты сейчас правильно сделал. Я бы сам не сообразил так.

— Я не сообразил. Я просто сказал.

— То-то и оно. У нас в полку много кто за три месяца сообразил бы или нет. А ты сразу.

Мы зашли. В хате было тепло, пахло луком и старым деревом. На столе — глиняная миска, прикрытая полотенцем; под полотенцем — два каравая хлеба, чуть тёплых, ещё не остывших. Аннушка вышла из задней комнаты — невысокая, темноволосая, с тонкой шеей, с глазами, в которых стояло то выражение, которое я видел осенью в семнадцатом году в Москве у молодых женщин на улицах — настороженность как привычка.

Я поклонился ей. Ковальчук тоже поклонился. Я сказал по-украински, как сумел:

— Не бійтесь, панно. Ми вас не зачепимо.

Она кивнула, не подняв глаз. Прошла к печи, начала разливать борщ в миски — одной за другой, ровными движениями, как будто ей надо было занять руки.

Я сел за стол. Ковальчук — рядом. На столе ровно стояли керосиновая лампа, караваи, миска. За окном уже было темно, в окне отражалось пламя лампы, и за этим отражением — снег, тот же мелкий, иголочный, что весь день шёл.

«Мы тут уже шестые». Я записал это у себя в голове. Вечером, когда лягу, перепишу в тетрадь.

И ещё подумал — про Бурценланд. Про орден в Семиградье в тысяча двести одиннадцатом году. Венгерский король Андрей Второй позвал к себе в Бурценланд тевтонских братьев — охранять горные перевалы Карпат от половцев. Написал им свою грамоту — Diploma Andreae, по-латински, — и вручил землю, на которой стояли несколько русинских и саксонских деревень. Орден поставил пять замков: Тёрцбург, Кройцбург, Розенау, Шварцбург и малый Мариенбург — не тот великий, прусский, что будет через сто лет, а маленький горный, на отроге. Орден семь лет там стоял. В первый год — местные саксы и валахи приняли их как защитников. Во второй — как чужих. В третий — как занятых. В пятый — как противников. В тысяча двести двадцать пятом — король Андрей сам же и выгнал орден из Бурценланда: ему показалось, что они становятся слишком самостоятельными.

Я подумал: мы сегодня — те же тевтонцы тысяча двести одиннадцатого года. Местные нас не любят и любить не будут. Мы тут — в шестой раз, и это считают они, а не мы. Мы для них — погода, которая каждый второй месяц меняется. Нам не нужна их любовь. Нам нужно, чтобы они нас не выгнали в марте.

(В марте — выгонят.)

Я взял ложку. Борщ был горячий, с тёмно-красным цветом, с куском свинины на дне миски. Я ел молча. Ковальчук тоже молчал. Аннушка стояла у печи спиной к нам, помешивала что-то в чугунке.

Хорошо ел.

* * *

К полудню четвёртого января полк вышел к подножию перевала.

Я никогда не видел Карпат вблизи. Я видел их в учебнике географии в детстве — длинной серо-зелёной дугой, разделяющей Российскую империю и Австро-Венгрию. Видел на карте в штабной избе у Розанова — тонкими волнистыми линиями, уходящими на юго-запад. Видел в открытках от двоюродной тётки Мезенцева, ездившей в Карлсбад в десятом году, — вот они, дальние мягкие силуэты за венгерскими лесами.

Сейчас они были — прямо передо мной.

Хребет встал стеной. Он не казался высоким — он не был высоким для гор: тысяча, тысяча двести метров, не больше. Но он стоял так близко, что я чувствовал: это — не пейзаж. Это — препятствие. Чёрные скалы на гребне, над ними — белые клочья низких облаков, из-за облаков — серое плотное небо. На склонах — лес, тёмный, хвойный, с редкими белыми лысинами полян. Снег по бедро на серпантинах: лошади падали уже четвёртый раз с утра, авангард Дорохова шёл с лопатами и расчищал тропу.

Мы стояли на короткой стоянке в седьмой версте от перевала. Я слез с коня, взял в руки горячий котелок с чаем, который Фёдор успел сварить за пятнадцать минут на двух подвезённых сухих сосновых поленьях, — и пошёл вперёд, к голове колонны.

Дорохов в авангарде стоял у поворота тропы, опираясь на лопату.

— Ваше благородие.

— Дорохов.

— Перевал шесть вёрст. По прямой — чуть меньше. Тропа змеится — будет восемь.

Я оглядел тропу. Она действительно змеилась. Серпантин шёл петлями, вверх и в сторону, потом обратно вверх, потом снова в сторону. На каждой петле — две-три сосны, пригнутые ветром, с косыми вытертыми боками от старых полозьев чьих-то саней.

Я постоял. Допил чай.

В моих орденских книгах это называлось via serpentina per montes