Не та война 2 - Роман Тард

Я молчал.

— Голубчик.

— Да?

— Расскажите мне что-нибудь. Не про войну. Что-нибудь из ваших книг, про средневековье.

Я подумал секунду. Я знал — он просит не развлечения. Он просит другого. И я знал, какого.

— Иван Иванович, я расскажу вам про брата ордена, у которого случился жар на зимнем походе.

Он чуть прищурился. По его лицу — знак согласия.

— В одной хронике четырнадцатого века — она хранится в немецком архиве, и я её сам читал, в две тысячи шестнадцатом году… — Я остановился, поправил коня, объехал упавшую на тропу ветку. — В этой хронике описан зимний поход — рейза. Братья шли по льду, по снегу, через литовские леса. У них в отряде было полторы сотни человек, плюс кнехты, плюс обозные. На третий день один из братьев — звали его, скажем, Хейнрих, имени точного я не помню — пожаловался на боль в груди и кашель. Вечером у него поднялся жар. Командир рейзы оценил его лицо в свете костра, велел положить в сани под две овчины, и сани отправил с одним кнехтом и одним братом-помощником обратно к замку, в полпути назад. Выбор командира: не оставлять Хейнриха умирать в чистом поле.

Я говорил медленно, ровно. Карпов слушал, не двигаясь.

— Хейнрих не дошёл. Он умер на четвёртый день, в санях, в полупути обратно. Брат-помощник, который с ним был, потом написал отчёт командиру и хронисту. Хронист этот отчёт переписал в свод — у него на полях это место есть, отдельной строкой. Хронист написал так: honore plenissimo, sicut decuit fratrem. «С полной честью, как подобало брату».

Я сделал паузу. Лошадь подо мной тяжело дышала, выпуская изо рта пар, который тут же кусками белого пара отрывался назад в воздух.

— Понимаете, Иван Иванович. Хронист не написал «погиб от болезни». Не написал «в позоре, не дойдя до боя». Не написал «без славы». Он написал — honore plenissimo. С полной честью. Это, я думаю, и есть его самая важная мысль за весь свод. У них у братьев было общее правило: смерть от мороза, от болезни, от истощения в походе — это не позор. Это природа походов в горы. Я перевожу: природа походов в горы, и больше ничего. Хронист её фиксирует — как погоду. Как факт.

Карпов закашлялся. Один раз, второй. Кашель был сухой, чуть надсадный — но не страшный пока, не с кровью. Он откашлялся в сжатый кулак, потом потёр кулак о шинель, прочистил горло и тихо сказал:

— Утешает, голубчик.

— Я не утешаю.

— Знаю. — Он чуть улыбнулся, на этот раз шире. — Это вы умно делаете. Я в полку никому не позволю мне о смерти говорить. Не люблю. После Ляяна я к этому особенно стал чуток. Но через ваши орденские истории — это не о смерти. Это о порядке вещей.

— Я не специально, Иван Иванович.

— Знаю. Поэтому и спасибо.

Мы ехали молча минут пять. Полк впереди шёл обычным маршевым ритмом — два шага, шорох снега, шаг, шорох. Где-то на голове колонны Дорохов командовал авангарду что-то по поводу обхода замёрзшего ручья — я слышал его голос на расстоянии, отрывисто.

Карпов закрыл глаза. Я подумал, что он засыпает, и хотел уже отъехать, но он, не открывая глаз, негромко сказал:

— Голубчик.

— Да.

— У вас в этой хронике командир рейзы — он Хейнриха в санях правильно отправил?

— Правильно. Иначе Хейнрих умер бы быстрее, в палатке без братьев, на чужой земле.

— Хорошо. Значит, командир рейзы — он своего брата уважал.

— Уважал.

— Ну вот, голубчик. Это и есть главное. Командир рейзы Хейнриха уважал. Теперь у вас в роте, Сергей Николаевич, тоже будут такие случаи. Уважайте их.

Он замолчал.

Я тронул коня, обогнал повозку и поехал к голове своей роты. По дороге думал: Карпов мне сейчас сделал то, чего я не успел сообразить — он мне дал устную инструкцию на следующий месяц. Не приказную, не уставную. Тевтонскую. Ту самую, которую брат-помощник в орденской хронике записал в свой отчёт командиру.

Я понял ещё одно. Он назвал меня по имени. Полностью. Сергей Николаевич. За три месяца знакомства Карпов меня называл «голубчик», «прапорщик», «Мезенцев». Сегодня он назвал меня по имени-отчеству — впервые. И последний раз, как я подозревал, пока мог.

* * *

К вечеру третьего января полк дошёл до Балигрода.

Балигрод — местечко в горной чаше, на высоте около семисот метров, на изгибе реки Гочалка. Когда-то еврейский: треть домов в местечке стояли с шестиугольными звёздами над косяком, окнами с тонкой резной решёткой и каменными подвалами под лавками. Но сейчас — еврейских семей в Балигроде не было. Они ушли осенью, перед нашим первым приходом в августе четырнадцатого года: погромы того лета на Подкарпатье шли с обеих сторон, и евреи в этих местах выехали в сторону Будапешта. Дома стояли пустые, в тех домах рассаждали наших солдат. Остальные две трети — русинские. Деревянные, низкие, с маленькими окнами и большими сенями.

Мы с Ковальчуком определили пятый взвод в две хаты у самой околицы. Старики-хозяева в одной из хат — муж и жена, обоим под семьдесят — стояли в сенях, держа фонарь.

Старик был в полушубке, сшитом, видимо, из серой овчины ещё его дедом: швы на нём были подёрнуты тёмной свежей пропиткой, кожа местами потрескалась, но воротник и борта — целы. Лицо у него — широкое, выдубленное горным солнцем и горным же ветром. Глаза — серые, спокойные, неюношеские. Жена — на полголовы ниже, в платке.

— Добрый вечер, — сказал я по-русски, и Ковальчук тут же повторил по-украински, чуть мягче, гачёк проглотив.

Старик в ответ повёл подбородком.

— Доброго, паночку.

— Мы, добрые хозяева, к вам на ночлег. Восемнадцать человек. Это мой подпоручик Ковальчук, он из-под Полтавы, говорит по-вашему. Я — прапорщик Мезенцев. Мы заплатим за тепло и за хлеб, если он у вас есть.

Старик смотрел на меня молча минуту, потом перевёл взгляд на Ковальчука, потом обратно на меня.

— Пан, — сказал он тихо. — Вы тут уже шестые.

Ковальчук перевёл. Я посмотрел на Ковальчука. Ковальчук — на старика.

— Кой шестые, дедушка? — спросил Ковальчук по-украински.

Старик пересчитал на пальцах. Делал это медленно, аккуратно. Большой палец