Не та война 2 - Роман Тард

Глава 14

Я проснулся в начале третьего ночи от запаха горячего железа.

Сначала — спросонья — подумал, что это от буржуйки: кто-то подложил полено и оно сыро тлеет. Потом увидел свет. Не красноватый отсвет печки, а ровный, жёлтый, чуть подрагивающий — такой даёт только свеча. Две свечи. И тень, движущаяся ритмично от плиты к подоконнику и обратно.

Я приподнялся на локте.

Фёдор Тихонович стоял у моей походной плиты в сорочке и подштанниках, без шинели, в одних войлочных тапках. На плите — утюг-жаровня, пузатый, чугунный, с раскалёнными углями внутри: я этот утюг видел в первый день, когда вошёл в эту хижину, он висел тут на крюке у хозяйской печи, и Фёдор, оглядев его с уважением знающего человека, сразу прибрал. На длинной доске, выщепленной из обозного ящика и накрытой простынёй, лежала моя парадная шинель — серая, с алой выпушкой по бортам, с черными пуговицами по две в ряд. Шинель Сергея Николаевича Мезенцева, выданная ему ещё в Калуге при производстве. Я её надевал при получении Георгия в Ведринах двенадцать дней назад — и больше с тех пор не доставал.

Сейчас Фёдор её гладил.

Он тщательно проводил утюгом по правому борту, придавливая ровно столько, сколько надо: знал материю, не пережимал. Лицо у него было сосредоточенное — как у мастерового, который из-под чьей-нибудь руки вышел в самостоятельные. На лбу — тонкая полоска пота. Свечи по двум углам стола горели аккуратно, без копоти. Третья догорала в плошке у стены: видимо, проработал он уже не меньше часа.

— Фёдор Тихонович, — тихо сказал я, чтобы не напугать его, — два часа ночи. Спал бы.

Он повернулся, не подняв брови. Мой голос его не удивил.

— Барин, я ещё час. Может, полтора. Не разбудил?

— Я и так не спал.

— Ну, спите дальше. Я тут аккуратно. Я полотенцем глушу — звука нет.

— Ты гладишь мою парадную?

— Гладю. — Фёдор аккуратно поставил утюг на жаровню, вытер ладонью лоб. — Барин зимой в дорогу грязным или мятым ехать не должен. У вас в шинели полтора месяца не глаженой висел Георгий — стыд. Я её сейчас отглажу, потом наутро вычищу, ленту орденскую переспилю на свежую — у меня в обозе была заначка — и упакую в конец вашего ящика. Вам в Карпатах эта парадная не понадобится недели три. А когда вытащите — она будет, барин, как из ателье.

Я смотрел на него.

В моей прошлой жизни — той, в две тысячи восемнадцатом, в осенней Москве, в моей квартире на Беговой, — я рубашки гладил сам, по воскресеньям, обычно под радио. Делал это неважно: рукава всегда выходили со складкой у манжеты, и я это знал, и махал рукой, потому что рубашки всё равно шли в дело, а складка у манжеты — это, подумаешь, складка. Я никогда в жизни не гладил парадной формы. У меня её не было. И ни одного раза в жизни — ни в этой, ни в той — никто не вставал в два часа ночи, чтобы гладить мою одежду.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— Не за что. — Он снова взялся за утюг. — Я свою работу делаю. У меня жена дома — для неё сейчас тоже два часа ночи, и она спит. Но в Тверской губернии она в это время каждый день встаёт корову поить — её корова Маня, у неё привычка к двум часам нужны воды и тёплый кусок хлеба. Так что у меня в семье все привычные не спать в это время.

Я лёг обратно. Слушал, как утюг тихо постукивает о доску — Фёдор клал его осторожно, через простыню, чтобы не зажечь. В буржуйке потрескивал догорающий уголь. Снаружи мороз стоял, видимо, под двадцать: окно у меня изнутри затянуло мелкими ледяными иглами.

«У ордена за восемь веков ничего не изменилось», — подумал я. Vigilia ante iter. У Statuta antiqua, в тридцать четвёртой главе позднего расширенного кодекса четырнадцатого века, было предписано брату перед рейзой: confessio, oratio, examen rerum, communis cena cum fratribus, somnus brevis. Ne discedat sine his.«Исповедь, молитва, проверка вещей, общая трапеза с братьями, краткий сон. Не должен уходить без этого». Из пяти у меня уже было три. Communis cena — впереди, через сутки. Somnus brevis — этот «короткий сон», как я понимаю, у меня сегодня ночью и происходит.

С одной только разницей: у братьев перед рейзой одежду гладили им fratres famuli — слуги-братья, статус ниже орденского. Мою — гладит Фёдор Тихонович, мой денщик, который мне роднее любого frater famulus четырнадцатого века, и я об этом ему не скажу никогда, потому что в нашем устройстве это и не нужно.

Я закрыл глаза. Запах горячего железа, лёгкий запах сукна, скрип утюга. Где-то в селе один раз — глухо, далеко — гавкнула собака. И снова тишина.

Так я уснул второй раз в эту ночь.

* * *

Тридцатого декабря весь день был расписан до часа.

С утра — фельдфебель Бугров пришёл ко мне в хижину со своим главным служебным имуществом: толстой бумажной тетрадью в дерматиновом переплёте, в которой у него на восемнадцати плотно исписанных страницах, разбитых на колонки, шёл инвентарный список четвёртой роты. Я этот список знал ещё с ноября, по выборочным просмотрам, но целиком в одно ухо я его никогда не слушал. Сегодня — слушал.

Бугров — пятьдесят пять лет, в полку с тысяча восемьсот восемьдесят пятого, фельдфебель с восемьсот девяностого, — водил меня по списку методично, как ризничий по описи церковной утвари. Шинели — по штату двести сорок две, в наличии двести тридцать пять, утрачено в ноябре семь, к обозу прикреплена одна запасная. Валенки — новая партия пришла четвёртого декабря, восемнадцать пар, распределены по второму и третьему взводам, в первом и четвёртом ещё ноябрьские, у них держится смазка. Рубахи нательные — двести сорок две, шерстяных подштанников — двести сорок две, по две на человека: одна в строю, одна сменная в вещмешке. Патроны — по сто двадцать на винтовку, обозное хранение по нормам полевого устава тысяча девятьсот двенадцатого года. Аптечка — по количеству ротных «карманов», у Прокопенко (он теперь у нас санитар при Ляшко, после своего собственного ранения в ноябре), в его карманах — отдельный список, который он сегодня сдаст мне на подпись.

— Котелки, ваше благородие, я хочу сказать отдельно.