Не та война 2 - Роман Тард

— Я говорил Николаю Петровичу одну вещь, и при вас, голубчик, повторю. — Карпов смотрел на меня тёмными, спокойными глазами. — В горах не стреляют. В горах болеют. Я в восемьдесят первом году, когда мы шли через Туркестан зимой на Ферганскую долину, по перевалам, у меня в роте было сто двадцать человек на выходе. К весне осталось девяносто восемь. Двадцать два схоронили без боя. Кто кашляющий, кто отмороженный, кто с дизентерией, кто просто — лёг и не встал. Австриец — это, конечно, австриец. Его пуля убьёт и здесь, и на перевале одинаково. Но в горах он будет не главным.

Он помолчал, сделал маленькую затяжку.

— Я это говорю к чему. Когда в горы пойдём — смотрите за людьми не как ротный командир. Как мать. У кого щека белая — растирайте сразу. У кого кашель — снимите с поста раньше срока, не геройствуйте, потерпите. У кого валенки промокли — меняйте, шо хотите делайте, а меняйте. Это страшная работа, голубчик, но она важнее любого приказа.

— Я понимаю, Иван Иванович.

— Я знаю, шо вы понимаете. Я и Николаю Петровичу так говорю — но он стреляный, ему не надо повторять. А вам, может быть, надо. Вы у нас в полку с октября, четвёртый месяц. Это много для войны и мало для зимы.

Ржевский глядел на потолок и медленно вертел в здоровой руке стакан в подстаканнике.

— Иван Иванович в одном прав, — сказал он. — Лобовой бой — это понятно. Лобовому бою всех учат. А вот стоять три недели на перевале и каждое утро не досчитываться людей просто потому, что они замёрзли, — этому не учат нигде. Этому учит только Иван Иванович. И ещё, может быть, Туркестан восемьдесят первого года.

Карпов наклонился, погасил окурок о подошву сапога — тщательно, не оставляя ни одной живой точки, — и аккуратно положил его на край блюдечка.

— Я там, — продолжил он, — был у командира помощником и однажды стал и.о. ротного. Это история скучная, я её рассказывал на ужине. Но один эпизод оттуда я Вам не рассказывал. Когда мы дошли до перевала, командир мой, штабс-капитан Войцеховский, лежал в палатке и кашлял кровью. Я его увёл вниз сам. Двое суток на санях. Он на третьи сутки умер всё равно — ну и что, я его попробовал. Иногда нужно не воевать, а волочь. И знать, что воевать ты после этого не сможешь, а волочь — обязан. Это, голубчик, главное, что мне Туркестан дал.

Я слушал и думал, как тяжело Карпову даётся эта спокойная речь — она была спокойна не потому, что он не волновался, а потому, что иначе он не умел говорить. Ему было пятьдесят пять. Он за эту чужую отеческую интонацию — голубчик — заплатил сорока годами службы.

Мы выпили чая. Карпов распрямился, надел фуражку, собрался уходить. У двери он обернулся.

— Мезенцев. Голубчик. Послушайте ещё одно. Я в Карпаты иду со своей третьей. Третья будет справа от вашей четвёртой, по плану — на одном перевале, на разных склонах. Если вам что — я там буду. Сколько смогу. Вы только знайте: не один.

Он надел перчатки, поклонился Ржевскому, кивнул мне и тихо вышел. Дверь скрипнула, по сеням — его шаг, тщательно вытертый о порог, и после этого снаружи мороз снова закрылся плотно.

Ржевский ещё минуту молчал. Затем перевёл глаза на меня.

— Прапорщик. — Голос его снова стал тише. — Иван Иванович у нас в полку — особая фигура. Не каждый старый офицер так разговаривает. Многие — в его чине — за сорок лет научились говорить только приказно. Он научился говорить как фельдшер. Имейте это в виду, когда будете о нём вспоминать.

— Я запомню, господин штабс-капитан.

— И ещё. — Ржевский смотрел мне прямо в глаза. — Если со мной что — на ваше место в роте я просил бы Карпова. Это его не уведёт ни от его третьей, ни в командиры роты. Просто — в трудную минуту имейте в виду.

— Я имею в виду.

— Идите, прапорщик. Я сейчас усну на час. Доктор Ляшко мне разрешил спать только в одиннадцать тридцать, а уже одиннадцать сорок пять. Я и так нарушаю.

Я встал, поклонился, вышел.

На улице мороз был тот же, но воздух за время чая, кажется, стал плотнее. Над сараем низкое декабрьское солнце едва-едва тянулось из-за гребня — белый кружок, не дающий света. Я постоял на крыльце, посмотрел в направлении, откуда уехал Карпов, и поймал себя на одной мысли.

«Сколько смогу». Он произнёс это голубчиково — мягко, но ровно. Так не говорят те, кто рассчитывает дойти до конца. Так говорят те, кто уже про себя посчитал свои силы и знает: моего хватит, может быть, на январь.

Я пошёл к своей хижине, и под валенками снова начался скрип — теперь уже совсем сухой, дневной, без вчерашней ночной звонкости. Я думал о горах. И ещё — о том, что никогда раньше не думал об отце, а теперь думал.

* * *

В двадцать два часа я сел за стол. Свеча — толстая, штабная — стояла в железной плошке, рядом — чернильница, отдельно — перо. Буржуйка догорала, в ней потрескивало последнее полено. Фёдор уже спал за перегородкой; слышалось его ровное, носовое дыхание, и иногда — лёгкое причмокивание во сне.

Передо мной лежала тетрадь. Новая. В коленкоровом переплёте, с серой бумагой среднего качества, по сорок восемь листов — стандартная штабная. Первая страница — пустая. Я купил её в Перемышле у писчебумажного торговца неделю назад, заплатил рубль двадцать копеек: торговец, поляк, заломил цену, потому что бумага в декабре в прифронтовой полосе шла дорого, и я ему даже не торговался — мне нужна была именно эта.

Прежняя тетрадь — карпатская не была, она была перемышльская, — уже лежала в обозе, в ящике номер четыре, прихваченная вместе с полковой полевой канцелярией: в её последней записи, сделанной семнадцатого декабря после получения Георгия, стояла одна строчка крупным почерком, на которую я сейчас не хотел смотреть.

Эта начиналась с нуля.

Я открыл её, прижал ладонью разворот, чтобы переплёт не сопротивлялся, и обмакнул перо.

Орденские канцелярии вели Hochmeisterregistranden — книги великих магистров Тевтонского ордена, в которых каждый разворот начинался с обязательной формулы: Anno Domini, год; место; первое событие. После этого — всё