Не та война 2 - Роман Тард

— Слушаюсь.

Маликин козырнул, повернулся и пошёл — не бегом, конечно, бегом по такому снегу никто не пойдёт, но тем подспудно поспешным шагом, какой у солдат означает «приказ принят, и я на него не возражаю». Ковальчук проводил его глазами и тут же тихо проворчал что-то по-украински — про то, что эти ребята «хочут героями быти, а героями станут с двумя пальцами на руке», — и сплюнул в сугроб.

— Серёга, — сказал он через десяток шагов, — ты с этой зимой даже не начни играть в гордость. С пехотинцами это в один сезон в калеку превращается.

— Я понял.

Мы пошли дальше. Ковальчук шёл прихрамывая, но не показывая этого — он умел носить рану, как другие носят награду. Его трость стучала о промёрзшую землю под снегом, и каждый удар отзывался во мне как метроном чужого, чуть ускоренного шага.

— Серёга, — начал Ковальчук, когда мы отошли. — Слушай. Я тебе вот что хочу сказать. Пока мы тут в обозе ходим, недельку-другую у нас ещё есть на песни. На нормальные песни. После, в горах, я петь не буду. Там не до того. А я хочу тебе одну оставить.

— Какую?

— Ты её должен запомнить. Не выучить наизусть, шо ты, я не на гимназии. А просто — чтобы услышал и запомнил мелодию. Слова потом сами придут, если придут. А не придут — мелодия и одна работает.

— Учи.

Ковальчук остановился у второго поста, подождал, пока часовой нас пропустит, и негромко, почти под нос, пропел:

Ой у лузі червона калина похилилася, Чогось наша славна Україна засмутилася.

— Это, — пояснил он, — наша полтавская. Старая, до войны ещё. У нас на Полтавщине её пел дед мой, отцов отец. Он попом был сорок лет в одном селе. Когда хоронили кого-нибудь молодого — он её всегда пел над могилой. Не на отпевании, на это устав другой. А вот когда землю уже бросают — он отходил в сторону и пел тихо. Так тихо, шо даже бабы переставали голосить, чтобы услышать.

Он откашлялся, сплюнул в сторону, вытер рот тыльной стороной перчатки и допел весь куплет — всё так же негромко, пар от его дыхания шёл прямо в небо, и мелодия отрывалась от голоса и уходила куда-то в сосны на гребне.

— Запомнил?

— Запомнил.

— Повтори про себя сейчас. Не вслух.

Я повторил про себя. Мелодия была длинная, с двумя приподнятыми нотами в конце каждой строчки, и в ней действительно было что-то от храмового пения — не литургического, а того, что поют, когда уже никто не слушает.

— А зачем?

— А затем, шо если со мной, Серёга, чего, ты её надо мной споёшь. Не молитву, у меня отец сорок лет на молитвах, я по молитвам перебрал. А вот эту. Слова можешь не знать. Мелодию знаешь — споёшь, не словами, а как вот я сейчас. И мне хватит.

— Ты что, прощаешься?

— Та шо ты, Серёга, я не прощаюсь. Я просто оставляю. Ты у меня, я не знаю, кто такой — ты медиевист, шо это вообще такое, я до сих пор не понял. Но ты человек, который помнит. Это видно. У меня в полку много кто помнит, но по-другому: они в книжке отметят, у них список. А ты помнишь так, шо у тебя в голове как бы своя летопись. Я в эту летопись хочу попасть.

Я шёл рядом и не отвечал.

В орденских хрониках были такие места — singende Pruzeland, поющая Пруссия: братья после рейзы пели на привалах песни, привезённые из дому, и хронисты, аккуратные педанты, отмечали это парой слов и шли дальше. Но имена они не записывали. Кто пел — оставалось без имени. И я подумал: хорошо, что у меня теперь есть не хроника, а тетрадь. В тетради можно записать имя.

— Я запомнил, — сказал я. — И слова я тоже у тебя запишу. Потом, не сейчас.

— Слова мне не для летописи. Слова — это уже моё.

— Хорошо.

Мы дошли до последнего поста, развернулись и пошли обратно. Ковальчук уже не пел, шёл, опираясь на трость, и насвистывал что-то совсем другое — солдатское, бойкое, без слов.

* * *

В одиннадцать часов я зашёл в санитарную хату. Это была не лазаретная палатка — Ляшко с лазаретом стоял в соседнем селе, у дороги, — а просто дом местного хозяина, отведённый под выздоравливающих офицеров, для которых полная эвакуация была излишней. На стене висел спокойный расписной коврик с павлинами, на столе была самоварная подставка.

Ржевский лежал на широкой деревянной кровати, левое плечо в плотной повязке, поверх плеча — байковая безрукавка, поверх безрукавки — серый шерстяной плед. Лицо у него было сухое, с серыми тенями под скулами — лицо человека, который три недели лежал, но уже две недели хочет встать и не может себе позволить.

Рядом на табурете сидел штабс-капитан Карпов. Иван Иванович был в шинели нараспашку, из-под шинели — френч, на френче — Анна с мечами. Он курил тонкую папиросу, держа её между средним и указательным пальцами на туркестанский манер, и говорил что-то Ржевскому вполголоса.

— Прапорщик, — окликнул меня Ржевский от двери. — Заходите. Иван Иванович вас тут уже полчаса вспоминает. Говорит, без вас разговор не идёт.

— Господин штабс-капитан. — Я поклонился Ржевскому, кивнул Карпову.

— Голубчик, — тихо отозвался Карпов, поднимаясь и пожимая мне руку. — Садитесь. У нас тут чай. Хозяйка, дай Бог ей здоровья, варенье вытащила из погреба. Малиновое, прошлогоднее. Я не помню, когда последний раз малиновое варенье в декабре пробовал.

Хозяйка — пожилая полька в белом платке — поставила передо мной стакан в подстаканнике, придвинула блюдечко с вареньем, перекрестилась на угол, где висела икона, и тихо вышла. Карпов проводил её глазами и тогда перекрестился сам — дважды, как было ему положено: когда заходил в дом, осенял этим вход; когда хозяйка выходила, осенял её путь.

— Я, голубчик, к Николаю Петровичу зашёл по простому делу. — Карпов аккуратно стряхнул пепел в блюдечко, отдельно от варенья. — Он у нас четвёртую роту в Карпаты поведёт. Я свою третью. Мельников у Корженевского с первой. Корженевского самого — простите, Николай Петрович, — мы с вами оба знаем, командир он формальный.

— Знаем. — Ржевский едва шевельнул плечом под