Не та война 2 - Роман Тард

Он говорил негромко, но отчётливо, не спеша. Я слушал, не перебивая. У меня в голове в этот момент работал чёткий счётчик: каждая его фраза — это кусок политической позиции, которую он мне сам, без моей провокации, выкладывает.

Я не стал форсировать. Дал ему договорить.

— Das ist eine bemerkenswerte Lehrposition, — я, когда он закончил. — Haben Sie in Ihrer Schule Schüler gehabt, die diese Lektion unterschiedlich aufgenommen haben?

— Ja. Die deutschen Schüler — ich hatte etwa ein Viertel solcher — haben diese Interpretation mit Unbehagen aufgenommen. Sie haben gelernt, dass die Bulle ein Dokument des Reiches ist, nicht ein Dokument Böhmens. Einige von ihnen haben sich beim Direktor beschwert. Der Direktor hat das an die Schulbehörde in Wien weitergeleitet. Ich habe einmal eine offizielle Ermahnung erhalten, dreizehnhundertfünfzehn — ich meine, neunzehnhundertfünfzehn — nein, Verzeihung, neunzehnhunderdreizehn, — seine Hand сделала лёгкий жест, он запутался в датах, — vor zwei Jahren etwa.

Я уловил его оговорку — он, очевидно, думал одновременно в двух временах, четырнадцатом и двадцатом, что у меня у самого бывало часто. Я не стал на ней останавливаться.

— Und Ihre Haltung, Herr Vondráček, nach der Ermahnung?

— Ich habe meine Unterrichtsmethode nicht geändert. Ich habe lediglich die Formulierungen vorsichtiger gewählt. Die Substanz ist geblieben. Ich bin kein Revolutionär, Herr Fähnrich. Ich bin ein tschechischer Lehrer. Ich unterrichte meine Kinder in der Geschichte ihres eigenen Volkes.

— Ich verstehe. — Я осторожно. — Und wenn Sie jetzt, im Dezember neunzehnhundertvierzehn, im österreichischen Militärdienst befindlich, Ihre tschechischen Schüler mental vor sich haben — was würden Sie ihnen über diesen Krieg sagen wollen?

Вондрачек замолчал. У него впервые за весь разговор в лице возникла не перемена позиции, а перемена глубины — он стал выглядеть старше, устаревшее. Ему в эту секунду было не двадцать девять, а сорок. Он смотрел не на меня, а куда-то сквозь меня, в свой брненский гимназический класс, где у него сидели дети и где он им — я это видел — мысленно что-то говорил, чего не мог бы сказать вслух ни мне, ни Крылову, ни даже самому себе по-немецки.

Потом он вернулся в кабинет.

— Ich würde ihnen sagen, Herr Fähnrich, — он очень тихо, — dass dieser Krieg nicht der Krieg der Tschechen ist. Dass die Tschechen in diesem Krieg in den Reihen einer Armee kämpfen, deren politische Zwecke sie nicht teilen. Dass viele meiner Kameraden im Regiment — ich spreche jetzt nicht als Gefangener zu Ihnen, sondern als Lehrer zu meinen Schülern, was ich niemals in Wirklichkeit tun könnte — diese Zwecke stillschweigend verachten, aber aus Pflichtgefühl kämpfen. Ich würde ihnen sagen, dass die Zukunft Böhmens nach diesem Krieg nicht in der Hand der Habsburger liegen wird. Das würde ich ihnen sagen, wenn ich es dürfte.

Он выдержал секунду. Потом тише, почти шёпотом:

— Aber ich darf es nicht. Und ich werde es auch mit Ihnen nach diesem Gespräch nicht offiziell wiederholen. Ich bin ein Offizier einer Armee, der ich mein Wort gegeben habe. Ich bin ein Gefangener dieser Offiziere hier. Ich habe Pflichten gegenüber beiden Seiten. Was ich Ihnen gerade gesagt habe, gilt als Gedanke eines Lehrers zu seinem Schüler, nicht als Aussage eines Offiziers an einen anderen.

Я молча наклонил голову — знак, что я принимаю его формулу.

Мы говорили ещё полчаса, но уже не о политике. Вернулись к Золотой булле и к текстологии её имперской редакции, к дискуссии Ландпак — Лабек по датировке отдельных статей, к тому, какие рукописи сохранились в пражском Капитульном архиве и какие в венском Haus-, Hof- und Staatsarchiv. Вондрачек показал, что он действительно гимназический преподаватель высокого разряда, знающий свою тему глубже, чем требовала программа. Я показал, что я не случайный русский офицер, а человек, у которого в голове настоящая библиография по его предмету. Между нами — в этот час — установилось то, что в академическом разговоре я в моей московской жизни называл «рабочей взаимной признательностью».

В одиннадцать пятнадцать я закрыл тему сам, не дожидаясь Крылова.

— Herr Vondráček, ich habe Ihre Zeit heute genug beansprucht. Ich möchte Ihnen sagen: unser Gespräch war für mich akademisch wertvoll. Ich habe aus ihm mehr gelernt, als aus manchem Seminar in Moskau. Wenn Hauptmann Krylov in der nächsten Woche Sie noch einmal zu einem Gespräch laden sollte — ich wäre bereit, wiederzukommen. Nur, wenn Sie es wünschen.

Вондрачек посмотрел на меня внимательно.

— Herr Fähnrich Mesenzew. Ich würde es wünschen. Sie sind der erste russische Offizier in drei Wochen, der mich als Lehrer angesprochen hat, nicht als Gefangenen. Das ist für mich wichtig.

Мы оба сдержанно поклонились. Санитар поднялся, подал Вондрачеку пальто. Чех ушёл.

Я остался в комнате с Крыловым и Вяземским. Мы молчали ещё секунд пятнадцать, пока за дверью не стихли шаги.

Первым заговорил Крылов.

— Прапорщик.

— Да, ваше благородие.

— Я у Вондрачека за три недели не слышал столько, сколько он Вам сказал за час.

— Благодарю, ваше благородие.

— Я не благодарность принимаю, прапорщик. Я делаю рабочую отметку. Ваш вход через Золотую буллу — не случайный. У Вас в голове несколько ключей, и Вы у каждого собеседника подбираете тот, который к нему подходит. Это у меня в дивизии сейчас никто другой так не умеет. Я об этом сегодня же напишу в штаб дивизии.

— Иван Петрович, — Вяземский, — я прапорщику вчера в ротной сказал то же самое. Он у нас — с несколькими ключами. Я это в октябре ещё у Майера заметил.

— У Майера я видел результаты, но не знал, как это получается. Сейчас — видел сам. Это, господа, — серьёзное.

Крылов поднял чайник, налил нам всем по свежей кружке.

— Я Вондрачеку через неделю буду предлагать следующую встречу. С Вами, прапорщик, если Ваш полк Вас отпустит. Это у меня к Добрынину будет отдельный запрос.

— Я в расположении полка готов, ваше благородие. По части отпуска — вопрос Добрынину и Ржевскому. В эту неделю я временно ротный, у меня возвращение Ковальчука на десятое. После десятого я снова связной у Ржевского, тогда мне будет свободнее.

— После десятого я обращусь к Добрынину по вашей