Не та война 2 - Роман Тард

— Благодарю.

— И последнее, Мезенцев. — Он впервые за разговор обратился ко мне по фамилии, не «прапорщик», как бы переходя из формального в приватное. — Я за эти три недели тоже, знаете, учусь. Я у Добрынина на ужине получил урок. Я у Вас получил. Урок не в том, что мне дали по рукам. Урок в том, что с Вами и с Добрыниным работа в стиле «столичный покровитель — провинциальный младший» не работает. Ни с Вами, ни, как выясняется, с большинством людей в нашем полку. Это меня, петербуржца восемьдесят шестого года рождения, учит кое-чему новому, чему в Петрограде меня ни один учитель не научил. Я Вам за это благодарен.

Я посидел секунду молча, потом ответил.

— Поручик. Я Вам отвечу одной фразой.

— Слушаю.

— Я Вам сегодня за этот разговор благодарен, как за вчерашний разговор с Добрыниным. В обоих случаях мне старший предложил сначала открыть мою позицию, потом дал свою. Это — петроградский у Вас, полковой у Добрынина, одна и та же школа. Я её у Вас узнаю.

Вяземский улыбнулся впервые за разговор, и впервые за два месяца, как я его помнил, улыбкой не светской, а теплой.

— Мне приятно это услышать. У меня её действительно часть петроградская, а часть от Добрынина за эти три недели. Я у него беру, когда он не видит.

Мы допили чай. Вяземский встал.

— Прапорщик. Завтра в девять утра повозка к Вам. В десять в Рогозне чешский офицер. В повозке коротко обсудим тактику разговора.

— Принял.

— До завтра.

— До завтра, поручик.

Он вышел. Я проводил его до двери землянки. Он у порога задержался.

— Мезенцев.

— Да.

— Серебряная коробочка она от тётушки без обязательств. Но если Вам так проще, считайте её моим личным жестом. Я её Вам заказал у тётушки с прошлой недели, когда я понял, что третий пункт мне с Вами придётся обсуждать открыто. Это маленькое моё предварительное извинение за то, как я с Вами работал в октябре.

— Я это принимаю как Ваш жест.

— Спасибо.

Он вышел.

Я сел обратно за стол. Фёдор Тихонович, дождавшись, когда за Вяземским закроется дверь, зашёл, убрал его кружку и сухарь, молча принёс мне свежий чай.

— Сергей Николаич.

— Да.

— Поручик сегодня по-новому с Вами говорил.

— По-новому.

— Это хорошо или не очень?

— Это хорошо, Фёдор Тихонович. Это хорошо. Но это другая работа, чем в октябре. Мне теперь с ним внимательнее, чем раньше. Не более, а внимательнее.

— Понимаю, барин.

Он ушёл к буржуйке. Я посидел минут десять, глядя на серебряную коробочку на краю стола. Потом убрал её в планшет, рядом с ротным журналом.

Поздно ночью, в своей землянке, где я всё-таки сегодня лёг спать, а не в ротной, я открыл свою отдельную тетрадь под тюфяком.

В «Liber familiaritatum Marienburgensis», книге учёта фамильярных связей ордена, которая велась канцелярией хохмейстера с середины четырнадцатого века, я эту книгу в моей московской жизни читал в отрывках, в копиях, сохранившихся в польских архивах, — есть особая формула, применявшаяся, когда старший брат ордена в Капитуле хотел представить младшего брата в высший совет. Формула эта звучала так: «licencia ad proferendum» — «дозволение на выставление». Старший брат перед представлением младшего в Капитуле обязан был получить от младшего — не от комтура дома, а именно от самого младшего — устное либо письменное согласие на то, чтобы его имя было выставлено. Младший мог отказать. Мог попросить отложить. Мог дать согласие с условиями. Процедура эта в уставе не была прописана: она была обычаем, и соблюдалась братьями, я это знал из комментария Николауса фон Ерошина, добровольно. Орден понимал, что выставление брата в Капитул без его согласия разрушает доверие между младшим и старшим, а на доверии у ордена всё держалось.

Сегодня Вяземский в моей ротной землянке запросил у меня «licencia ad proferendum». Не теми словами. Но по сути — теми. Я ему дал половинное согласие: «до Вашего возвращения из Рогозна не дам окончательного». Это, в терминах «Liber familiaritatum», эквивалент ответа «proferendum postponatur» — «выставление откладывается». Младший имел право так ответить, и старший этот ответ должен был принять. Вяземский принял.

Это значит, что у нас с Вяземским сегодня вечером состоялась процедура, которой в ордене четырнадцатого века имелось название, а у нас в сто двадцать девятом пехотном Бессарабском полку в тысяча девятьсот четырнадцатом году названия ещё нет, но процедура есть.

Я закрыл тетрадь. Записал в ней только одну строку: «6 декабря. Вяземский приезжал в роту. Вёл себя по-человечески. Попросил у меня licencia ad proferendum, не выставляя её этим словом. Я дал ответ proferendum postponatur. Он принял».

Положил тетрадь обратно под тюфяк.

Ко сну у меня в голове — впервые с двадцать восьмого ноября, когда у меня начался обвал с артподготовки, — встала одна очень ясная, немного странная мысль: я в этой войне не чужак.

Не в смысле, что я Мезенцев и привык. А в смысле, что у меня здесь, в этом сто двадцать девятом полку, за два месяца выросла собственная ткань отношений. Ржевский. Ковальчук. Добрынин. Фёдор Тихонович. Бугров. Дорохов. Карпов. Иваньков. Ляшко. Крылов. Вяземский. Кротов-младший в лазаретном тылу, но в моей памяти. Лиза Чернова, которую я не видел давно, но которая у меня тоже в этой ткани. Майер в Рогозне. Завтра добавится Вондрачек.

Эта ткань моя. Я в неё не пришёл ни к чему. Я её ткал с четырнадцатого октября, ниткой за ниткой, каждым разговором, каждым Георгием, каждой лопаткой, каждым письмом матери убитого Петра Никитича на улицу Лыкова, дом третий, первая часть.

Я не чужак.

Я уснул, не записав этого в тетрадь. Это было не для тетради. Это было для самого себя.

Завтра утром повозка к Рогозну, чешский офицер Вондрачек, капитан Крылов, поручик Вяземский, и я в своей обычной шинели, с перебинтованным правым плечом, с пустыми карманами и с серебряной коробочкой графини Елизаветы Михайловны Воронцовой-Дашковой в моём планшете — работы Хлебникова, пятьдесят седьмого года.

Глава 7

Рогозно, дивизионный пересыльный пункт. 7 декабря 1914 года.

Утром 7 декабря я проснулся в своей землянке у буржуйки в шесть утра, без внешнего будильника. У меня за последнюю неделю выработался собственный внутренний ритм — я теперь просыпался за час-полтора до того, как мне предстояло что-то важное,