Не та война 2 - Роман Тард

— Прапорщик. Ваше плечо.

— Не жалуюсь.

— Я не спрашиваю, жалуетесь ли. Я спрашиваю: ваше плечо.

— Плечо ровно. Болит по ночам, днём отпускает. Шов держит.

— Хорошо. Через три дня снимем. Продолжайте держать сухо.

— Буду.

— Прапорщик. Ржевский мне вчера по вас вопрос задал один.

— Какой?

— Спросил, не вижу ли я у вас признаков того, что называется «ослабление от переутомления». Я ему ответил: не вижу. У вас работа сейчас плотная, но голова держится. Я это вам говорю, потому что Ржевский вас беречёт, и он боится, что у вас сейчас будет падение. Я Ржевского успокоил, но вас предупреждаю: если у вас к завтрашнему утру появится — утренняя разбитость, непонятная раздражительность на людей, головная боль без видимой причины, плохой сон, — приходите ко мне сразу. У меня для таких случаев есть микстура, и она работает. Без неё люди ломаются.

— Спасибо, доктор.

— На здоровье. И ещё одно. Завтра вечером в расположении роты будет поручик Вяземский. Он меня утром у Добрынина об этом предупредил.

— Вяземский?

— Лично. Я только к вам сведения довёл, ведь Вяземский меня специально попросил вам это раньше времени не сообщать, а я считаю, что вы должны знать, когда кто к вам приедет. Ржевский моего мнения на этот счёт, думаю, придерживается тоже.

— Спасибо.

— Ступайте.

Остаток пятого я провёл в ротной в работе. Просмотрел ротный журнал за последние две недели, подписал три ходатайства о представлении рядовых к поощрениям за бои 28 ноября и 2 декабря — Сиротина, Харламова, пулемётчика Полякова, — которые мне принёс Бугров. Отпустил одного рядового в двухдневный отпуск в Курскую губернию: у него мать тяжело заболела, сельский староста прислал письмо, Ржевский ещё до ранения обещал отпустить, я это обещание подтвердил. Бугров оформил.

В семь вечера я сел ужинать. Фёдор Тихонович поставил передо мной гречку с полковым мясом, которое сегодня привезли из обоза: впервые за неделю у нас в полку было горячее мясо, не сало.

— Барин.

— Да, Фёдор Тихонович.

— Завтра к Вам, значит, поручик Вяземский.

— Завтра.

— Я Вам парадную шинель приготовлю.

— Не надо. Будет в ротной. Обычную.

— Как скажете.

— Фёдор Тихонович.

— Да.

— Ты как это слышал?

— Штабной денщик Добрынина заезжал утром с фуражом. Мне сказал. У них в штабе с утра говорили.

— Хорошо. Приготовишь как всегда.

Шестое декабря началось с рутины. Утренний обход, доклад Бугрова, проверка с Иваньковым, визит к Ржевскому за завтраком, визит к Ковальчуку — у него уже первая попытка встать с койки, с опорой на санитара. Ляшко при мне осмотрел рану, одобрил. К полудню я был в ротной. К пяти вечера у меня на столе лежала записка от Вяземского, привезённая его денщиком с лёгкой двуколкой. Короткая: «Прапорщик. Заеду к Вам в расположение роты к шести вечера. Разговор недолгий, частный. Д. Вяземский».

Я её прочитал дважды. «Частный». Раньше Вяземский у меня таких формулировок не употреблял. Все его прошлые коммуникации были в штабном тоне, с подчёркнутой дистанцией: «в Ведринах», «в Рогозне», «поручик сообщает». «Частный» — это был новый слой.

Я показал записку Ржевскому в лазарет к пяти пятнадцати.

— Ржевский.

— Да, Мезенцев.

— Вяземский сегодня в шесть.

Ржевский прочитал записку и положил обратно на одеяло.

— «Частный». Ну-ну. Значит, он за три дня после представления подумал и пришёл с результатом. Это хорошо. Мезенцев, я по Вяземскому сейчас не дам совета, не буду вам навязывать линию. Вы его знаете не хуже меня, может, лучше. Только одно.

— Да.

— Что бы он вам сегодня ни предложил, не берите окончательного. Даже если оно звучит выгодно. Скажите «подумаю до вашего возвращения из Рогозна» или что-то подобное. У вас с ним завтра Рогозно по чешскому офицеру. В дороге подумаете. Потом окончательно.

— Принял, ваше высокоблагородие.

— Ступайте. Ждите его к себе.

Вяземский приехал в пять минут седьмого.

Он зашёл в ротную землянку первым, один — денщик остался у двуколки у полкового сарая, повозку он сам отослал обратно в штаб, что тоже было новым. Без денщика, без сопровождения, в обычной штабной шинели, только с одним дополнением к обыкновенному своему виду: в левой руке он держал небольшой плоский свёрток, завёрнутый в бумагу, перевязанный шпагатом.

— Прапорщик.

— Поручик. Проходите.

Он прошёл. Сел на ящик, не на стул, который я ему предложил: ящик был ближе к буржуйке и грел. Свёрток положил рядом, на край стола. Фёдор Тихонович молча принёс ему чай и один из тех твёрдых сухарей, которые у нас в полку шли к штабному чаю.

— Спасибо, Фёдор Тихонович.

— Ваше благородие.

Фёдор Тихонович поклонился, вышел. Я это его «поклонился и вышел» отметил: я его не отсылал. Он сам понял, что мне с Вяземским нужен кабинет один на один. Это у него была новая тонкость, которой в октябре я в нём не видел.

Мы остались вдвоём.

— Прапорщик. Я у вас отниму минут двадцать. У меня три пункта.

— Слушаю, поручик.

— Первый. Я вам привёз маленький подарок от моей тётушки, графини Елизаветы Михайловны Воронцовой-Дашковой. Она узнала от дяди, через мои письма, что у нас в полку есть младший офицер, о котором дядя в октябре упоминал одной строкой, и просила при случае передать ему что-нибудь тёплое. Тётушка считает, что младших на фронте надо поддерживать независимо от того, кто что о них думает в официальных сферах. Она мне прислала для вас это.

Он развернул свёрток. В нём лежала плотная серебряная коробочка, небольшая, с гравировкой по крышке. Старинная, судя по виду, работы середины прошлого века.

— Портсигар. Серебряный, работы Хлебникова, пятьдесят седьмого года. У меня тётушка их несколько, ей они в наследство достались от её матери, она их потихоньку отдаёт. Если вы не курите, можно использовать как маленькую коробку для записок или каких-нибудь личных мелочей. Тётушка не знает вас лично, но просила передать, что она вас приветствует.

Я взял коробочку в руку. Она была тяжёлая, с ровной матовой патиной, в которой отражалась свеча буржуйки. На крышке гравировка в форме инициалов «Е. В.-Д.» под короной Воронцовых-Дашковых.

— Поручик, — я осторожно, — это ценная вещь. Я, по чести, её принять не могу. Я с вашей тётушкой не знаком, и у меня нет права