Не та война 2 - Роман Тард

В роту мы вернулись к половине первого. Я сразу пошёл в лазарет к Ржевскому. Он был в сознании, с новой, чуть сухее утренней, повязкой.

— Мезенцев.

— Ваше высокоблагородие. Представление подано. Принят. Ваша формулировка — спасибо — мне пригодилась.

— Вобан?

— Вобан. Добрынин уточнил источник — я сказал Лавровский, учебник девятьсот восьмого года.

— Лавровский. Хорошо. Это его, Добрынина, учебник поколения, он его помнит. Ты правильно выбрал.

— Ваше высокоблагородие. Я у него на ходу заменил — Ваш Вобан я уточнил именно через Лавровского. Мне показалось — это звучит честнее.

— Честнее и правдоподобнее. Ты делаешь правильные поправки, Мезенцев. Я тебя за это ещё раз одобряю.

— Спасибо.

— У Добрынина по твоей фортификации — всё?

— Да. Он сказал, что мой источник — общий, не узкий. Ему достаточно.

— Он был к тебе добр.

— Он мне показал свою политическую логику, ваше высокоблагородие. Я её запомнил.

— Это хорошо, что показал. Значит, он тебя включил в свой внутренний круг раздумий. Раньше он до тебя эту логику не доводил.

— Я понял.

— Ступай. Роту не забывай. У тебя до седьмого декабря — ровно четыре дня до Рогозна, и в эти четыре дня ты ротный. Держи.

— Держу, ваше высокоблагородие.

В ротной землянке Песков с трубкой, Фёдор Тихонович с чайником, карта на столе, ротный журнал открыт на странице, куда я вчера писал. Я сел.

Ковальчука в лазаретной перегородке рядом — я не видел, но я знал, что он там, через стенку от Ржевского. Дорохов — у санитарного блиндажа, куда его перевели с утра на вторую перевязку. Иваньков — на правом стыке, с полуротой, которую ему в помощь Ляшко раскрепил ещё вчера вечером двумя своими санитарами на случай новых раненых. Вся эта ткань работала без моего присутствия — она сложилась за прошедшие сутки сама, и в ней я был не единственной опорой, а одной из опор. Это мне — очень было важно.

Я взял перо. Открыл ротный журнал. Написал:

«3 декабря 1914 года. Подпоручик Ковальчук — в лазарете, ранение бедра, прогноз недели. Прапорщик Мезенцев — временно исполняющий обязанности ротного с 2 декабря, по распоряжению командира полка. Представлен к Георгиевскому кресту 4 степени за бои 23 октября и 2 декабря. Подкрепление подпоручика Иванькова на правом стыке. Потери по роте за 28 ноября — 2 декабря включительно: 25 убитых, 61 раненый. По полку — 104 убитых, 206 раненых. Следующий ожидаемый бой — неопределён. Полоса тихая. Рота в состоянии».

Я закрыл журнал.

Под тюфяком в моей собственной землянке — я туда Фёдор Тихонович днём отнесёт запасную чистую повязку, — лежала моя отдельная тетрадь, в которой я вечером сделаю ещё одну короткую запись. Там будет короче, по-моему: «3 декабря. Добрынин представил. Вобан принят. Кольцо, а не крест. Неделя моя».

Но это — вечером.

А пока — полдень, в ротной пахнет горячим чаем, за стенкой ровно слышится дыхание Ржевского через перегородку, где-то на правом стыке Иваньков тихо распределяет своих людей по сменам, и моё плечо болит ровно, без нарастания.

Я — и.о. ротного. На неделю. В полку, в который я пришёл случайно, который мне стал почти что домом, у которого впереди — Перемышль, Карпаты, Горлица, и который никто из них тут, включая меня, ещё не знает в лицо. Но я это знаю.

И с этим знанием я — в двуколке Ржевского и в ротной четвёртой роты сто двадцать девятого пехотного Бессарабского полка — сижу ровно, пью чай, смотрю в карту, жду следующего доклада от Пескова.

Полдень третьего декабря тысяча девятьсот четырнадцатого года.

В Ведринах у Добрынина на столе лежит моя представительная бумага, в ней — моё имя, мои два эпизода, шесть имён свидетелей и одна строка, которую я сегодня Добрынину продиктовал: «принимает крест как полковой знак, не как личный». Эта бумага в ближайшие сутки уйдёт в штаб дивизии, оттуда в штаб армии, оттуда — в капитул Георгиевского ордена в Петрограде. Через три недели, если бумага пройдёт все ступени, в полк придёт извещение.

И в полковом строю, перед всеми, полковник Добрынин на меня лично наденет мой первый крест. Тот самый, который у меня, после сегодняшнего разговора, будет не знаком, а кольцом. Обязательством, перед полком, до конца.

Глава 6

Ротная землянка 4-й роты, лазарет, расположение полка. 4–6 декабря 1914 года.

Четвёртого декабря утром я в первый раз за всё моё пребывание в полку вышел из ротной землянки не как младший офицер, а как и.о. ротного. Разница в этом была маленькая, но чувствовалась. Я на построении стоял не сбоку, а в центре, перед Бугровым, который за Иванькова по правому стыку отчитывался по движению людей с ночи. Бугров докладывал мне, я принимал. Раньше я тоже принимал у Бугрова, но в присутствии Ржевского, и Бугров докладывал не столько мне, сколько через меня Ржевскому. Сегодня Ржевского рядом не было. Бугров, привыкший за полтора месяца к этому, ни на секунду не задержался: смотрел мне в лицо, говорил ровно.

— Ваше благородие. За ночь потерь нет. В третьем взводе, принятом подпоручиком Иваньковым, за ночь ничего. В первом взводе двое контуженых вчерашним вечером к утру в строй. В центральной ячейке Васильева за ночь восстановили траверс, осыпавшийся от вчерашнего фугаса. У пулемёта Васильева смена ночной ленты, полкового боезапаса хватит на сутки. По расположению роты в целом устойчиво.

— Спасибо, Бугров. Обход я сейчас начну с центральной, затем к Иванькову, потом к левому флангу.

— Ясно, ваше благородие.

Я шёл с ним по ходу сообщения к Васильеву, и у меня внутри шла вторая, не служебная речь. Она была примерно такая: «Я временный. Я здесь неделю. Я обхожу сегодня позицию не оттого, что это моя позиция, а потому что её надо обойти». Эта речь была ровной, она не мешала внешнему. Она шла у меня как фон. Я её не пытался заглушить: если я её заглушу, я буду хуже работать. А если оставлю фоном, работа пойдёт как обычно, и никто в роте не увидит подмены.

У Васильева я постоял пятнадцать минут. Посмотрел восстановленный траверс, проверил пулемётную ленту, спросил о вчерашнем раненом рядовом Сарычеве, который ночью умер в санитарном блиндаже. Васильев мне это подтвердил. У меня к моему списку убитых