Не та война 2 - Роман Тард

— Прапорщик. Это не подарок за услугу и не плата за будущую. Это её жест в сторону полка. Она мне прислала пакет для нескольких наших молодых офицеров, не только для вас. Я сегодня вечером ещё заезжаю к двум, к Иванькову и к Васильеву, им тоже передам по маленькой вещи. Это её традиция: она считает, что с фронтом в Петрограде связь должна быть не только через казённую почту, но и через частные домашние знаки. Она старая петербурженка, она в этом воспитана.

— Я понял, поручик.

— Примите. Она не обязывает.

Я примолк. Я держал коробочку, и у меня в голове шла быстрая работа. Если Вяземский говорит правду, коробочка без обязательств. Если нет, коробочка как раз обязывающая. Но отказ от неё сейчас, в присутствии Вяземского, в ротной землянке, после того, как он о ней так аккуратно заговорил — был бы грубостью. Тётушка в Петрограде, она действительно могла послать; Воронцовы-Дашковы это семья, где такие частные жесты обычны.

— Благодарю Вашу тётушку, поручик. Передайте ей мою искреннюю признательность.

— Передам. Она будет довольна.

Я отложил коробочку на край стола. Мысленно пометил: в свою отдельную тетрадь под тюфяком запись, и коробочку в планшет, не в мой личный ящик, а в планшет, рядом с ротным журналом. Это пусть полковая, не моя личная вещь.

— Второй пункт, поручик?

— Второй пункт, — Вяземский чуть откинулся на ящике, — касается того, о чём я у вас просил в ноябре. Я в ноябре два раза хотел получить от Вас через Добрынина — выдержку из Вашей записки и Ваше согласие на ужин в штабе полка. Добрынин мне в первом отказал, а со вторым разыграл совсем другой ужин, у себя в кабинете. Вы с Добрыниным оба сыграли очень хорошо. Я это оценил в тот же вечер, я это помню сейчас, я это принял как данность.

— Поручик.

— Не перебивайте. Я хочу, чтобы мы с Вами по этому поводу говорили начистоту, иначе у нас с вами в будущем работа не получится, а она получится, и она будет для обеих сторон ценной.

— Слушаю.

— Я вам в октябре и в ноябре изначально подходил как к ресурсу. Я это Вам не говорил прямо, но Вы, я думаю, это чувствовали. У меня в Петрограде есть дядя, у него есть круг, этому кругу я как старший племянник регулярно шлю донесения о фронте в виде частных писем. Ваш случай — молодой прапорщик с необычными навыками в немецком и фортификации — для такого донесения идеально подходил. Я Вам в первой поездке до Рогозна, помните, ставил вопросы так, что Вы по ним потом мне сами доложили бы почти всю полезную Вашу биографию. Вы тогда выдержали. Во второй поездке я сделал ещё один заход, через приглашение на ужин. Добрынин меня обошёл. Я это в ноябре принял. Сейчас я Вам об этом говорю прямо, ведь настало время, когда ходить вокруг — уже смешно.

Я слушал. Он говорил ровным, без столичной ноты, сухим тоном, тоном человека, у которого на самом деле есть чувство меры.

— Второе — я за эти три недели внутренне изменил отношение к Вам. Не оттого, что Добрынин с Ржевским меня убедили, а потому что я сам увидел Вас в работе с Майером, в разговоре с Крыловым, во вчерашнем представлении к Георгию. Вы не ресурс. Вы своего типа коллега, и коллега в нашем узком петроградском круге нечастый. С ресурсом я бы сейчас работал, как работал раньше. С коллегой я должен работать иначе.

— И?

— И второй пункт следующий. Я Вам заявляю: в моей последней переписке с дядей — в письме, которое я послал в Петроград вчера, — о Вас нет ни одного слова сверх того, что дядя уже знает из ноября. Я Ваше имя в этой переписке временно заморозил. Я Вас, прапорщик, в Петрограде пока не рекламирую. Это моё собственное решение, никем не принуждённое.

Я медленно выдохнул и ответил.

— Поручик. Спасибо.

— Не за что. И это ещё не всё.

— Продолжайте.

— Третий пункт. Если Ваш Георгий пройдёт через штабы без задержки, а по моему ощущению он пройдёт, Добрынин умеет такие бумаги вести до конца, — в конце декабря у Вас в армейских кругах будет имя. Не большое, но будет. После этого я, если у нас с Вами к тому времени сохранятся те рабочие отношения, которые сейчас у нас начинают складываться, — я хотел бы обсудить с Вами, как и в какой форме я могу Вас в Петрограде поддержать на дальнейшее. Поддержать не для того, чтобы перетянуть в столицу, я этого не ищу, у Вас в полку своя жизнь. Поддержать, чтобы у Вас было второе крыло, если вдруг на Вашем полковом крыле что-то пошатнётся.

— Второе крыло.

— Именно. У младшего офицера, у которого одно крыло — Добрынин, — если Добрынин выйдет из строя, второго крыла нет. У Вас после Георгия и после моей в декабре линии в Петроград будет второе крыло. Оно не заменит первое. Но оно подстрахует. И это важно — я это крыло Вам предлагаю не как моё одолжение Вам. Я его Вам предлагаю, ведь у нас с Вами в Рогозне за три месяца работы, у нас с Добрыниным на ужине, у нас с Крыловым позавчера у Добрынина — уже сложилась общая сеть, в которой я заинтересован так же, как Вы. У этой сети, при Вашем первом крыле и моём втором, больше шансов, чем у каждого из нас в отдельности.

Он замолчал. Я сидел, смотрел на серебряную коробочку на краю стола, на огонь буржуйки. У меня в голове всё шло медленно: Вяземский сегодня, в этих трёх пунктах, показал мне новое лицо, которое у меня в его профиле за два месяца не было.

— Поручик.

— Да.

— Я Вас услышал. Первый пункт — принял, благодарю. Второй — благодарю, что Вы это заморозили. Третий — я Вам сейчас окончательного ответа не дам.

— Я его сейчас и не прошу.

— Спасибо.

— Прапорщик, третий пункт — это горизонт месяца-двух. К этому времени у Вас всё определится. Если Вы решите, что от меня поддержка Вам не нужна, скажете прямо. Я приму. Если Вы решите, что нужна, тоже скажете прямо. Я тоже приму. До Вашего решения я, как и сейчас, Вас