Не та война 2 - Роман Тард

— Я при нём говорю только от своего имени или от вашего?

— Только от своего. Вы — младший офицер, не штабной. Вы — прапорщик сто двадцать девятого пехотного Бессарабского, в Рогозне «по моему приглашению как молодой юрист, интересующийся славянским правом». Эту легенду Крылов на вас заготовил — она позволит вам с Вондрачеком говорить открыто, без намёка на штабную работу.

— Славянское право?

— Ну, или общая правовая история. Вы сами выбирайте точку входа. Мне у Майера Ваш Савиньи — Мейн — Хётценер сработал. Может, и на чеха сработает похожая линия, с поправкой на его чешскую академическую биографию. У вас к дороге есть полтора часа, чтобы придумать, как войти.

— Принято.

Мы поехали молча примерно с полчаса. Буланая шла ровным шагом, в упряжи у неё была новая, только что вчера смазанная, уздечка — я это видел по мягкому скрипу. Вяземский у возовника держал поводья одной рукой, другая лежала на колене, в перчатке. Он был собран, но не напряжён — я у него за два месяца этот его особый утренний тон научился отличать от остальных. Утром Вяземский работал лучше, чем вечером. Вчера в ротной он приехал к шести вечера и к концу разговора выглядел уставшим. Сегодня утром, в шесть пятьдесят, он выглядел свежим.

Я в это время в голове перебирал чешскую историю.

Моя прежняя московская специализация была по Тевтонскому ордену, но чешская средневековая история с Тевтонским орденом в четырнадцатом веке пересекалась плотно. Пражский двор Карла IV, римского императора и короля Богемии, в середине века являлся одним из главных дипломатических центров христианской Европы. Орден в лице великого магистра Винриха фон Книпроде в сороковые-шестидесятые годы вёл с Прагой регулярные дипломатические контакты, и орденская канцелярия хранила копии нескольких ключевых документов императорской канцелярии, в том числе отрывки раннего проекта Золотой буллы тысяча триста пятьдесят шестого года, который Карл IV провёл через имперский сейм в Нюрнберге и Меце.

Золотая булла 1356 года — это у Карла IV документ, юридически закрепивший структуру избирательной коллегии Священной Римской империи: семь курфюрстов, из которых одним был король Богемии. Это — ключевой факт средневековой чешской правовой истории. Каждый образованный чех, прошедший гимназию с упором на собственную историю, Золотую буллу знает наизусть. Для гимназического преподавателя из Брно — это одна из центральных дат.

У меня в голове она лежала как одна из тех дат, которые у медиевиста-германиста автоматически связывались с ростом политического самосознания чешского дворянства в имперском контексте. Чехия была единственным из семи курфюрстских княжеств, которое имело собственный народный язык, собственную светскую элиту и собственный коронационный обряд, отличный от общеимперского. Это в четырнадцатом веке создавало напряжение, которое в пятнадцатом разряжалось в гуситских войнах, а в девятнадцатом — в чешском национальном возрождении.

Вондрачеку в тысяча девятьсот четырнадцатом году было двадцать девять лет. Он, следовательно, вырос в той Чехии, где национальное возрождение уже прошло свою главную фазу, и где молодая чешская интеллигенция жила в состоянии двойной лояльности: формально — габсбургской империи, фактически — чешской нации. Это я знал не как медиевист, а как общий читатель европейской истории начала двадцатого века. В тысяча девятьсот четырнадцатом году у чешских младших офицеров в австрийской армии должно было быть именно это раздвоение — и оно, по-видимому, Крылову и Вяземскому показалось достаточно выраженным, чтобы на нём пробовать.

Я подумал: вход будет через Золотую буллу. Через конкретный исторический документ, который Вондрачек — если он гимназический преподаватель — знает лично, с дат, с имен, с геральдики. Если я ему эту буллу упомяну как юрист, интересующийся её ролью в германской правовой традиции, — у нас с ним появится рабочее общее поле. Дальнейшее — зависит от того, как он на эту точку входа откликнется.

Я за полчаса мысленно проиграл у себя несколько возможных зачинов. Выбрал самый простой: «Поручик Вондрачек, я приехал в Рогозно как младший юрист сто двадцать девятого пехотного полка. У меня в университетской программе была тема по истории имперского права четырнадцатого века, в частности по Золотой булле. Я слышал, что Вы из Брно и преподавали в гимназии. Мне было бы интересно Ваше профессиональное суждение, как чешский учитель эту буллу объяснял своим ученикам».

Это — вход, в котором нет политики, нет давления, нет даже прямой связи с войной. Это — вход через профессиональное уважение. Вондрачек как гимназический преподаватель должен был на такой подход откликнуться хотя бы коротко.

В Рогозно мы приехали к девяти сорока. Улица та же, дом тот же, что в октябре-ноябре, но Вяземский сегодня въехал в другой дворик — не тот, где мы с ним работали с Майером, а соседний. У крыльца уже стояла двуколка Крылова — лёгкая, дивизионная, с денщиком у поводьев.

Крылов вышел нам навстречу. В штабном мундире, в шинели, без фуражки — её, видимо, он повесил в передней.

— Прапорщик. Дмитрий Александрович.

— Иван Петрович.

— У нас к десяти часам чех будет подан. Он сейчас за стеной, у санитара, меняет повязку: у него по руке у кисти лёгкая ссадина, мы его каждое утро осматриваем. Пять-семь минут, и начнём. Пойдёмте ко мне, я вас устрою в кабинете.

В доме у Крылова — не в том, где у нас был Майер, а в соседнем, за двором, — был длинный стол в просторной комнате, два стула с одной стороны, один стул с другой, чайник на столе, две белых кружки. Пол вымыт, печка горит. В углу — шкаф с плотно закрытыми дверцами, в котором у Крылова, видимо, хранились его рабочие бумаги по чешским пленным. На столе лежал один лист, пустой, — я предположил, что это для коротких заметок по ходу разговора, если что-то из Вондрачека всё-таки выйдет.

— Я вам с Дмитрием Александровичем сяду здесь, — Крылов указал на два стула у стены, чуть в стороне от стола, — не в центре разговора. Вондрачек будет напротив Вас, прапорщик. Я его поставлю только по фамилии, с общей формулой «к вам, поручик, приехал младший русский офицер, с которым у нас есть общие академические темы, он бы хотел с Вами поговорить». Остальное — ваше.

— Понял, ваше благородие.

— Если у вас за разговор получится хоть короткий обмен — это уже успех. Вондрачек у меня с двадцатого ноября молчит. Ни на что не реагировал. Сегодня я ожидал бы, что