Не та война 2 - Роман Тард

Фёдор Тихонович у чайника уже грел воду. На моём ящике лежала чистая шинель, рядом — свежая белая повязка на плечо, взамен вчерашней. Плечо у меня за ночь болело чуть меньше, чем позавчера; шов держался, Ляшко вчера одобрил.

— Сергей Николаич. Чай?

— Крепкий, если можно.

— Заваривал крепко. С сахаром у вас сегодня один кусок, последний.

— Без сахара. Тебе лучше оставь.

— Барин.

— Без сахара, Фёдор Тихонович. Мне сегодня в Рогозно — с головой собранной, без лишнего.

Он не стал спорить. Положил сахар обратно в полотняную коробочку, подал мне кружку. Я сел на нары, пил чай медленно, глядя на огонь в буржуйке. В голове у меня шёл разбор того, что я знал о Вондрачеке.

Капитан Крылов на ужине у Добрынина в ноябре упоминал его коротко: «Чешский офицер, 29 лет, из Брно, гимназический преподаватель, взят в плен 20 ноября у соседнего полка, при прорыве на стыке». Больше ничего. Вяземский вчера вечером, в ротной, дополнения не дал — только сказал «о нём Вам Крылов сам утром по дороге расскажет». Я эту скудость информации принял как рабочую. Мне, значит, поручалось прийти на встречу без заготовленной позиции и импровизировать по обстановке.

Это меня, по чести, тревожило меньше, чем поездки к Майеру в первые недели. У меня за два месяца выработалась рабочая установка: на встречу с пленным я иду не за «добычей сведений», а за разговором, в котором сведения могут появиться или не появиться. С такой установкой у меня работали и Майер, и Вяземский, и Добрынин, и Ржевский — каждый по-своему, но все через разговор, а не через допрос.

— Барин, повозка подана, поручик Вяземский сам за рулём, — Фёдор Тихонович у двери.

— Благодарю.

Я поднялся. Пристегнул перевязь, надел шинель. Фёдор Тихонович подал мне планшет, в котором, кроме ротного журнала и моих обычных бумаг, лежала вчерашняя серебряная коробочка от Вяземского — я её туда на ночь положил, не в личный ящик. Я решил сегодня её носить с собой, как носят полковую вещь: для самого Вяземского это был бы знак, что я к подарку отношусь серьёзно.

— Фёдор Тихонович.

— Да.

— К ужину я вернусь. По связи с ротной будет Ковальчук через лазарет, Леонтьев у аппарата. Если что — через Ляшко.

— Понял, барин. Я в ротной буду с вашего ухода до вашего возвращения.

— Благодарю. Пошли.

Двуколка Вяземского в этот раз была не его штабная — лёгкая, а какая-то другая, поплотнее, с более высокой спинкой и с войлочной подстилкой. Он сам встретил меня у нашей ротной в обычной штабной шинели, без парадных отличий.

— Мезенцев. Доброе утро.

— Поручик. Доброе.

— Сегодня едем в повозке поплотнее — на двоих, по-тихому. Мой денщик оставлен в штабе, я за возчика. Капитан Крылов подъедет в Рогозно с противоположной стороны, из дивизионного пересыльного, он уже там с шести утра.

— Понял.

Мы уселись. Буланая у нас шла знакомая, та же, на которой мы с Ржевским ездили в Ведрины. Вяземский тронул поводья, мы тронулись. Просёлок в это декабрьское утро был прихвачен ночным морозом, полозья шли ровно, без отдачи. Снег по полю лежал тонкий, но сплошной. На востоке уже виднелось серое зимнее солнце.

— Прапорщик.

— Слушаю, поручик.

— О Вондрачеке я вам за дорогу расскажу, что мы знаем. Это займёт минут десять-пятнадцать. Потом у нас с вами будет ещё час до Рогозна на обсуждение тактики. В Рогозне Крылов нас встретит и приведёт к чеху. Крылов сам с Вондрачеком не работает — чех у него три недели молчит. Наша задача — попробовать сегодня в первый раз его разговорить. Я у Крылова с сентября работал с двумя чехами — оба по другим каналам, не по университетскому. Университетский ключ, который у вас сложился с Майером, мы на Вондрачеке ещё не проверяли. Сегодня — проверим.

— Вондрачек — студент в прошлом или только учитель?

— Учился в Карловом университете в Праге. Выпуск девятьсот шестого-восьмого годов, точно мы не установили. Потом гимназия в Брно, чем преподаёт — пока не знаем. По-немецки говорит свободно, по-чешски родной, по-французски вторым. Русским не владеет совсем, хотя несколько бытовых слов, как это у чехов бывает от славянской близости, угадывает.

— На немецком с ним работать?

— На немецком. По-чешски у нас в дивизии переводчика нет.

— Что у него взяли за эти три недели?

— Немного. Биография, по пассивным данным: родители в Брно, отец мелкий чиновник городской канцелярии, мать учительница младших классов, жены нет, сестра старше на пять лет. Брата нет. Попал в Австрийскую армию в августе по обычной мобилизации — как чех, подлежал призыву через венский канал. Служил во втором пехотном полку чешского происхождения, ландверном. Чин — поручик. 20 ноября, при местной стычке на стыке двух рот их полка, он остался с группой в десять человек в низине и сдался без сопротивления, когда стало ясно, что их окружили. Он — один из старших офицеров в сдавшейся группе. Остальные девять — солдаты, они в дивизионном пересыльном не держатся, ушли в тыловой госпиталь и в лагерь военнопленных. Вондрачека Крылов оставил у себя, потому что он — офицер с гимназическим образованием и, по первому впечатлению, человек с возможной политической ориентацией, отличной от лояльности Вене.

— Какие признаки этой ориентации?

— Это Крылову у меня лучше ответит сам, я его не вижу часто. Но — общие: Вондрачек при задержании отказался подписать бумагу присяги нашему полевому суду, при допросе через штатного переводчика молчал, на предложения сотрудничества реагировал враждебно, но без прямой грубости. У Крылова сложилось впечатление, что чех не столько лоялен Австрии, сколько лоялен чему-то своему, и не хочет выдавать ни тех, ни других. Задача сегодня — попробовать выйти на это «своё» и понять, можно ли через него говорить.

— Политически?

— Политически. Оперативно-тактических сведений от него Крылов не ждёт: чех младший офицер, он в сентябрьское планирование своего корпуса не посвящён, и у него попросту нет того, что нужно штабу. Политически — другой разговор. Чехи в австрийской армии к декабрю четырнадцатого года в некоторых ротах — как раз в ротах чешского происхождения — начинают коллективно нервничать по поводу целей войны. Кто там у них какие настроения, Крылову знать полезно. Если Вондрачек что-нибудь отдаст из общей атмосферы — у Крылова в