Не та война 2 - Роман Тард

Остаток четвёртого декабря я провёл в ротной. Бугрова я отпустил на хозяйство с коротким списком поручений на два дня вперёд. Иванькова на его сектор. Леонтьев на связи. Сам сел писать.

Я написал два письма: семьям Сидорова (Волынская губерния, жена Анастасия Фроловна, двое детей) и Голубева (Вятская губерния, мать Марфа Егоровна, одинокая). По той же формуле, которую Ржевский мне передал двадцать восьмого ноября. Оба письма пошли в полковую сортировку в тот же вечер.

К семи вечера у меня в планшете список убитых прибавил ещё двух. Всего по моему «обвалу» в роте с двадцать восьмого ноября — двадцать пять имён. По полку — сто четыре.

Я открыл свою отдельную тетрадь под тюфяком, когда пришёл в свою землянку на ночь. Записал коротко: «4 декабря. Ротный четвёртый день. Карпов мне передал то, чего я без него не знал: делегируй хозяйство. Сегодня я пишу два новых письма. У меня в тетради теперь девять имён, не семь».

Пятое декабря я провёл между ротной и лазаретом.

Утром к Ржевскому — он уже сидел, опираясь на здоровый локоть, с кружкой чая в правой руке. Плечо всё ещё в повязке, но боль, по его словам, к ночи не мешала спать. Ляшко заходил утром, сменил повязку, объявил прогресс.

— Мезенцев. Из Ведрин вчера?

— Вернулся. Представление прошло. Лавровского приняли. Крылов был свидетелем.

— Я это уже знаю. Ляшко мне вчера вечером передавал, он вечером к Добрынину ходил докладывать о Ковальчуке, Добрынин ему при уходе сказал про меня и вас. Ляшко мне шепнул. Ляшко у нас, кстати, — он коротко улыбнулся, — в роли полковой связной работает не хуже, чем Леонтьев.

— Заметил.

— Мезенцев. Ковальчук вчера уже пытался встать с койки. Ляшко его вернул. Но к десятому числу, я полагаю, он будет в строю.

— Подтверждаю. Я с Ляшко сегодня ещё поговорю.

— Хорошо. И ещё, прапорщик. Я вам тут лежу, и мне голову занимать делать нечего, кроме как думать. Я за эти три дня подумал одну вещь, которую вам сейчас скажу.

— Слушаю.

— Когда Ковальчук вернётся на роту, вы мой младший офицер на связи, как было до второго декабря. У меня к вам две недели, пока я сам не встану, будет одна дополнительная задача, которую я Ковальчуку не поручу.

— Какая?

— Вы мне в лазарет заходите ежедневно. Короткий доклад по роте. И небольшие мои поручения Ляшко, Добрынину, Карпову. Роту формально ведёт Ковальчук, но есть моменты, которые ему ещё тяжеловаты: писать, координировать со штабом, передавать мои указания по отдельным солдатам. Вот эти моменты через вас.

— Так точно.

— Не тяжело будет?

— Ваше высокоблагородие, легче, чем самому ротничать неделю.

— Вот и хорошо. Идите к Ковальчуку, он через стенку. Я его слышу, он сегодня очень хочет с вами поговорить.

У Ковальчука — он действительно ждал. Сел в койке, когда я вошёл, с морщинкой на лбу от боли в бедре. Поляна повязки за ночь высохла, кровь не шла.

— Серёга.

— Кирюха.

— Ляшко говорит, десятого декабря я обратно. Девятого начну ходить.

— Добро.

— Ты мне сидя, пожалуйста. Я на тебя из койки снизу смотреть не хочу, я к тебе сейчас буду говорить как ротный к ротному, хоть и временный.

Я сел на табурет, который стоял рядом.

— Кирюха, я тебя слушаю.

— Серёга. Я тебя за вчерашнее ещё раз благодарю. Без тебя у меня в ячейке был бы провал. Ты это знаешь. Но я сейчас тебе не про вчера хочу.

— А про что?

— Про роту до десятого. У тебя сейчас у Ржевского плечо, у меня бедро, у Дорохова бок. Половина нашего офицерского круга по лазаретам. У тебя в роте остаются Бугров, Иваньков, Васильев. Иваньков чужой, с нами три дня, с полуротой прибыл. Васильев свой, но младший по опыту. Бугров умница, но унтер, не офицер. И ты, и.о. ротного, двадцать три года. Я боюсь, Серёга, что у тебя за пять-шесть дней что-нибудь поломается. Не во фронте, в фронте у нас пауза, австрияки откатились. А в тылу: или снабжение, или хозяйство, или какой-нибудь солдат напортачит и ты не вытянешь.

— Я говорил утром с Карповым, он мне то же самое сказал. Он мне передал: делегируй хозяйство Бугрову.

— Карпов молодец. Я рад, что он с тобой разговаривал. Это хороший совет. Но я тебе ещё один дам сверху.

— Давай.

— Если у тебя что-то пойдёт вкось, ты не стесняйся ко мне, в лазарет. Я с койки в лежачем виде совет тебе дам не хуже, чем Ржевский. Ляшко меня к полудню разрешает с вами на десять минут в день, не больше, но эти десять минут мои для тебя. Используй.

— Принял, Кирюха.

Он полежал секунду молча, потом, уже совсем тихо:

— Серёга. Я тебе скажу одну вещь, которую никому кроме тебя сейчас не скажу.

— Слушаю.

— Я в роте второй год. У Ржевского до тебя за эти два года было четверо младших: Лопухин, Горский, Маслов и ещё один, Самойлов, из прибалтов. Все четверо у нас не прижились. Двое погибли в первую неделю в сентябре. Лопухин уехал по переводу. Самойлов сам попросился в тыл, его списали. Из всех пятерых, включая тебя, ты один, у кого в Ржевском и в Добрынине есть живой интерес. Это, Серёга, не случайно. Ты чем-то их в октябре зацепил, я не знаю чем. Но факт — ты у нас приживаешься так за два месяца, как те четверо не прижились за год.

— Кирюха.

— Я к тебе не в ревности, Серёга. Я с тобой сейчас как старший брат с младшим. Ты, пока я не вернулся, не срывайся. У тебя сейчас на роту шесть дней. Это твой маленький экзамен, не Ржевскому, не Добрынину, а самому себе. Сдашь — через Ржевского вернёшься на связного, но уже в новом качестве. Не сдашь — ничего страшного, рота тебя подхватит, но в голове у тебя останется царапина. Я эти царапины знаю, у меня у самого две такие под Гродно в двенадцатом. Береги себя от третьей.

Я посидел несколько секунд молча.

— Кирюха. Спасибо.

— Не за что. Иди, Серёга. Мне через полчаса Ляшко повязку менять. Ты в ротной будь нужен.

— Буду.

Ляшко у санитарного блиндажа я