Ловелас. Том 4 - Илья Взоров

знал, как выглядит ночной город сверху — со скучной высоты в десять тысяч метров, через двойное стекло, под привычный гул лайнера, с пластмассовым стаканом «джин-тоника» в подлокотнике.

Но тут было все по-другому.

«Сикорский» шёл низко. Полторы тысячи футов, по словам Хэлмса — то есть метров четыреста пятьдесят над землёй. Это означало, что под нами Лос-Анджелес был не картой, а живым огромным существом. Сансет-Стрип бежал жёлтой рекой, с мигающими красными неонами кинотеатров и баров. Боковые улицы — тонкими капиллярами, в которых ползли машины с двумя жёлтыми точками каждая, как кровяные тельца. Голливудские холмы слева — тёмная масса с россыпью отдельных огоньков особняков по гребням, как звёзды, упавшие в горы. Знаменитая надпись «HOLLYWOOD» — невидимая в темноте, без буквы «H», но я и без знака знал, где она. Очень хорошо знал. Ведь там я впервые трахнул близняшку. Дальше за холмами — глубокая, абсолютная чернота: пустыня. Граница цивилизации в эту сторону кончалась резко, как нож отрезал.

Мэрилин рядом со мной издала тихий, восторженный, очень детский «ах».

— ит, ты это видишь? Мне кажется, самое волшебное, что со мной!

— Год только начался, самое волшебное еще впереди.

Прозвучало это двусмысленно.

Хэлмс заложил пологий вираж вправо, и мы пошли на запад. В наушниках раздалось его «выходим к океану». И через минуту — действительно — под нами кончилась цивилизация, началась другая, особенная темнота: Тихий океан. Чёрный, без рисунка, бесконечный. И только вдоль кромки — узкая, белая, неровно прерывистая полоска прибоя. Береговая линия Калифорнии в январскую ночь. Тонкая граница между огнями LA и космической чернотой воды.

Слева внизу проплыл пирс Санта-Моники с подсвеченным колесом обозрения — медленно крутящийся круг огней над чёрной водой. Я узнал его сразу. Дальше, к северу, — Малибу: цепочка маленьких частных особняков прямо у воды, окнами на океан, у каждого свой пирс. Свет в окнах горел не у всех — половина была в темноте, видимо, дома пустовали в это время года.

— У меня там, — сказала Мэрилин, тыча пальцем в стекло, — друг живёт. В Малибу. Известный режиссёр. Я к нему ездила прошлым летом купаться. Не догадаешься, кто.

— И не буду догадываться.

— А зря. Я бы похвасталась.

— Тогда говори.

— А теперь — не скажу. Ты наказан!

Мы рассмеялись оба.

Хэлмс довёл нас почти до Малибу, потом сделал плавный разворот в океан и пошёл обратно — но уже ближе к воде, метров на сто ниже. Под нами теперь шла белая лента прибоя. На пирсе Санта-Моники, когда мы зашли над ним второй раз, я разглядел даже отдельных людей внизу — кто-то стоял у колеса обозрения, кто-то шёл по дощатому настилу с собачкой на поводке.

И в этот момент «Сикорский» провалился.

Не сильно — но ощутимо. Метров на пятнадцать-двадцать вниз.

Мэрилин рядом со мной взвизгнула, вцепилась в правую руку.

— Кит! Кит! Мы падаем!

— Мэрилин, всё в порядке. Это воздушная яма.

— Нет! Мы па-да-ем! Кит! Я не хочу так умирать!

— Мы. Не. Падаем.

— Спокойно, ребята! — в наушниках прозвучал успокаивающий голос пилота — У нас это называется «воздушный карман». У пассажиров — «господи, мы сейчас разобьёмся».

Понятно. Воздушная яма, обычное дело над прибрежной линией, где тёплый калифорнийский воздух встречает холодное океанское течение, и в воздухе случаются вертикальные провалы.

Вертолёт действительно через несколько секунд выправился — лопасти ровно загудели снова, машина пошла в нормальной горизонтали.

Но Мэрилин уже не отцепилась.

Она прижималась ко мне всем телом — к правому боку, зрачки у нее сильно расширились, ротик приоткрылся. Я успокаивающе положил левую руку ей на колено.

Это была проба. Тест. И я понимал, что подобные жесты она считывает считывается за полсекунды. Ведь Мэрилин, между прочим, была профессионалом-актрисой высшей категории. У неё на любой мужской жест внутри был готовый каталог из тридцати возможных реакций, и она их перебирала со скоростью игрового автомата.

В этой ситуации у неё были варианты: — Резко скинуть. Означает жесткое «нет». Снять мою руку с колена. Вежливо. С улыбкой, чтоб не обидеть. Это было бы «нет, но может быть». — Накрыть мою руку своей, но при этом неуловимо приподнять её и положить чуть выше, на колено, без движения дальше. Это было бы «нравится, но не сегодня». — Просто оставить. Не реагировать. Сделать вид, что не заметила. Дать пройти десяти секундам, и вертолёту лететь дальше.

Она выбрала третий. Самый сладкий из всех возможных, потому что в нём нет ни «да», ни «нет», а есть приглашение продолжать.

Я подождал секунд десять. Мне не нравится, когда партнёршу тащат по своему сценарию, не давая ей шанса передумать. Подождав, я медленно провёл рукой вверх по её бедру — на ладонь. Чуть выше колена, залезая под подол.

Она не отстранилась.

Я провёл ещё чуть выше. На внутреннюю сторону бедра, чуть выше колена.

И снова не отстранилась, не убрала руку. Боже, спасибо, что на вертолетах нет зеркала заднего вида в салоне.

Я повернул лицо Мэрилин к себе. Аккуратно, ладонью под подбородок. Она не сопротивлялась — наоборот, повернулась навстречу, медленно, с той замедленной плавностью, какая у неё была в её знаменитых крупных планах в «Ниагаре». Её губы — алые, влажные, с лёгким блеском помады — были в двух дюймах от моих.

Я её поцеловал.

И этот поцелуй был отдельным произведением искусства.

Сначала — короткое, мягкое касание. Просто губы к губам, осторожно, без давления, без языка. Проба номер два — на чувствительность. Она ответила тем же — мягким, отзывчивым нажимом. Я почуял лёгкую сладость её помады, чуть-чуть шампанского изо рта, какие-то цветочные духи.

Я углубил поцелуй. Аккуратно нашёл языком её губы, провёл кончиком — она приоткрыла рот сразу, без задержки, без жеманства, без театральных «ах-ах». Очень профессиональный, очень опытный поцелуй взрослой женщины, которая точно знает что делает и чего хочет.

Её рука, которая до этого лежала на моей правой, теперь обвилась мне за шею. Она привстала, прижалась плотнее, нашла моё плечо, потом затылок. Платиновые волосы упали мне на лицо.

Левой рукой я её притянул за бедро ближе ко мне. Бедро было голое, без чулок — платье задралось ещё на пару дюймов от движения. Гладкая, тёплая, чуть подрагивающая под пальцами кожа. Я держал её мягко, не сильно, не сжимая — просто держал.

В наушниках объявился пилот:

— Сейчас будет Беверли-Хиллз. Снижаемся на двести футов, чтобы лучше