Двадцать два несчастья – 5 - Данияр Саматович Сугралинов

непонимание. — Мне все подходит. Вопрос в другом. Почему об изменениях в графике я узнаю случайно? Если бы не пришлось везти Борьку на скорой, мне бы и не сообщили. И завтра я поехал бы в Чукшу.

Ответить мне Лида не успела, потому что в коридоре послышался топот — кто-то торопливо бежал. Наконец в Лидин кабинет ворвалась всклокоченная медсестра.

— Что случилось? — ахнула Лида.

— Вы Епиходов? — воскликнула медсестра. — Срочно в операционную! У нас ЧП!

Медлить я не стал — сорвался с места и побежал за медсестрой.

— Что случилось? — спросил на бегу.

— Мужика привезли, — задыхаясь, бросила она через плечо. — Корова ударила. В голову. В висок, кажись. Он сначала нормальный был, а сейчас…

Она не договорила, но я и так понял. Классический «светлый промежуток». После удара в голову человек встает, разговаривает, может даже шутить, а через два–три часа начинает «плыть», потому что под черепом медленно растет гематома, которая сдавливает мозг.

Мы влетели в приемный покой, и я увидел хаос.

На каталке лежал грузный мужик лет пятидесяти пяти в заляпанной телогрейке. Рядом металась женщина в платке, причитая что-то бессвязное. Две медсестры пытались поставить капельницу, но руки у них дрожали. Ачиков стоял у стены с лицом цвета простыни, заламывал руки и смотрел на пациента так, словно тот был инопланетянином.

А посреди всего этого бедлама возвышалась Александра Ивановна, крича в телефон:

— Алло! Санавиация? Нам нужен вертолет! У нас черепно-мозговая! Срочно!

Я протолкнулся к каталке и склонился над мужиком, на ходу активируя диагностический модуль…

Черта с два! Похоже, ресурсы организма настолько истощились, что Система взяла тайм-аут. Так, ладно, обойдемся. Доктор я или кто?

Первым делом проверил зрачки. Левый был нормальный, а вот правый расширен миллиметров до семи и на свет почти не реагировал. Анизокория. Плохой знак.

— Как давно он такой? — спросил я у женщины, вроде бы супруги пострадавшего.

— Да он… он нормальный был! — заголосила она. — Зорька его лягнула, он упал, потом встал. Говорит, голова гудит, пойду полежу. А через два часа гляжу — а он уже не встает. И мычит только. Я соседа позвала, мы его в машину и сюда…

Два часа. Может, два с половиной. Как по учебнику, блин.

Я проверил реакции. Мужик на голос не отвечал, на боль реагировал слабо, целенаправленных движений не было. По шкале комы Глазго баллов шесть–семь, не больше. И состояние ухудшалось на глазах.

— Сергей Николаевич! — рявкнула Александра Ивановна, оторвавшись от телефона. — Вы что тут делаете? Отойдите от пациента!

— Осматриваю, — спокойно ответил я, продолжая пальпировать череп.

Вот оно. Справа, в височной области, под волосами ощущался отек мягких тканей и, кажется, крепитация. Перелом височной кости. Эх, жаль, модуль топографической визуализации мне до завтра недоступен.

— Отойдите от пациента! — уже громче повторила главврач.

— У него эпидуральная гематома, — спокойно сказал я. — Нужна срочная операция.

— Какая операция⁈ — взвизгнула Александра Ивановна. — Вы в своем уме? Мы его в Йошкар-Олу повезем! Сейчас вертолет пришлют!

— Вертолет будет через сколько? Час? Полтора?

— Час, сказали…

— Через час он умрет. Или превратится в овощ. Гематома нарастает. Видите анизокорию? Это начало вклинения. Через двадцать–тридцать минут будет поздно.

Женщина за спиной взвыла.

Александра Ивановна замерла с открытым ртом.

— Но… но у нас нет нейрохирурга! — выдавила она наконец.

— Есть. Я.

— Вы⁈ Епиходов! Вы же… вы же обычный хирург, которого уволили из рядовой больницы! Что вы умеете?

После этих слов я осознал, что интернет есть не только в Казани. Очевидно, что местные уже все обо мне выяснили. Жаль. А то можно было бы сказать, что я нейрохирург, который практиковал в московской клинике академика Ройтберга, там подтвердят, и это была бы чистая правда. Ну, почти. Действительно же был московский нейрохирург Сергей Николаевич Епиходов, ну а то, что теперь его сознание сидит в теле казанского однофамильца — так это детали, в которые Александре Ивановне вникать не обязательно.

Тем временем сама Александра Ивановна посмотрела на меня как на сумасшедшего, потом повернулась к Ачикову и взмолилась:

— Сергей Кузьмич! Вы же хирург! Скажите что-нибудь!

Ачиков сглотнул. Лицо у него было зеленое.

— Я… я такое не оперирую, — выдавил он. — Я же терапевт. То есть… курсы прошел, но… это же череп…

— Каждая минута на счету, — сказал я, стараясь говорить ровно, хотя внутри все кипело. — Александра Ивановна, я понимаю, что вы мне не доверяете. Но у вас два варианта. Первый: я оперирую, и у него есть шанс. Хоть какой-то. Второй: вы ждете вертолет и через сорок минут констатируете смерть. Выбирайте.

Женщина в платке вдруг бросилась к Александре Ивановне, упала на колени и схватила ее за руки.

— Христом богом молю! Родненькие! Пусть оперирует! Это же Васька мой! Сорок лет вместе! У нас внуки! Пусть оперирует!

Она попыталась поцеловать ее в руку, но Александра Ивановна отдернула и подалась назад. Женщина уже выла на одной ноте, стоя на коленях и захлебываясь в рыданиях:

— Прошу вас! Умоляю! Не дайте помереть! Спасите моего Васеньку!

Александра Ивановна посмотрела на нее диким взглядом, потом на меня, потом на Ачикова, который только беспомощно развел руками.

— Под вашу ответственность, — хрипло процедила она наконец, губы ее дрожали. — Если что, это вы его убили. Я вас предупредила.

Женщина на полу взвыла и принялась многословно благодарить, захлебываясь в рыданиях, но ее уже никто не слушал.

— Договорились. — Я повернулся к медсестрам. — Так. Слушайте внимательно. Готовим операционную. Общий наркоз. Кто у вас анестезиолог?

— Николай Борисович, — пискнула одна из медсестер. — Но он домой ушел…

— Звоните, пусть едет. Срочно. Пока его нет, готовьте все. Мне нужен набор для трепанации. Коловорот есть?

— Есть… кажется…

Медсестра растерянно оглянулась.

— Кажется или есть?

— Есть! — вмешалась вторая, постарше. — Я знаю, где лежит. Сейчас достану.

— Отлично. Еще нужны костные кусачки, распатор, ложка Фолькмана, кровоостанавливающие зажимы — все, какие найдете. Гемостатическая губка. Костный воск. Дренаж. И свет. Мне нужен хороший свет.

Медсестры переглянулись и бросились выполнять.

— Пациента на стол, — продолжал командовать я. — Бритва для головы. Венозный доступ, если еще не сделали. Катетер мочевой. Антибиотик профилактически, «Цефтриаксон», два грамма внутривенно.

Ачиков вдруг ожил.

— Я могу