Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

железом. Теперь боготворил их, потому что труба позволят выбить их изнутри и выбраться во двор, если входную дверь заблокируют, а дом накроет волна живых мертвецов. Я читал про орды в прошлой жизни, в фантастических книжках, и теперь представлял это как физику давления. Серая смердящая биомасса давит на входную дверь. Они ломятся и наваливаются друг на друга. Давление растёт с каждым новым телом. Металл гнётся под напором. Подъезд превращается в мышеловку, а поршень из мёртвых тел медленно ползёт вверх, заполняя собой пространство этаж за этажом.

Если мы останемся на пятом, мы станем консервами на верхней полке, обречёнными на медленное вымирание. Если мы окажемся ближе к выходу, у нас появится шанс выбить окно и уйти в палисадник, а оттуда — куда глаза глядят.

— Даша, скажи мне ответ, и скажи его сейчас.

Тишина снова повисла в пролёте, натянутая, как струна перед разрывом, и я ждал решения, удерживая щель и удерживая дыхание. Мысль, простая и острая, отсекла лишнее: орда прорвёт оборону парадного и хлынет в подъезд, и тогда у нас останется спасительная лазейка в виде окна с решёткой. Это шанс. Призрачный, как утренний туман над рекой, и всё равно шанс.

На пятом этаже этот шанс стремится к нулю, потому что прыжок с такой высоты ломает позвоночник или ноги, а в наших условиях перелом равняется смертному приговору без права на апелляцию. Я видел в воображении верёвку из простыней, штор и старых скатертей, и узлы, завязанные дрожащими руками, даже слышал треск ткани под весом тела и полёт вниз, который заканчивается ударом о землю. Довериться текстилю, когда на кону стоит жизнь?Внутри стало холодно, как в подвале зимой.

Я тряхнул головой и выгнал эти картинки. Сейчас работала сухая логика, а не страх.

В подъезде было непривычно тихо. И Даша молчала. Пауза затягивалась и становилась вязкой. Я понимал, что там наверху идёт мучительная борьба. Она взвешивает безопасность за стальной дверью и моё предложение, а вместе с этим решает, где выше вероятность выжить. В знакомой до трещинки квартире или внизу у незнакомого соседа мужика, который только что учинил расправу на лестнице и теперь стоит под дверью с водопроводной трубой в руках. Она этого не могла видеть, но думаю представляла что-то подобное. Я ждал терпеливо, потому что торопить сейчас означало бы толкнуть её в поспешную глупость, а страх очень плохой советчик, особенно когда речь идёт о жизни и смерти.

Наконец её голос снова прорвался сквозь тишину, словно радиосигнал с тонущего корабля, и в этом голосе звучала решимость, смешанная с дрожью, которую она не могла скрыть.

— Артём, я готова. Ты придёшь за мной или мне спускаться самой?

Я застыл, как изваяние. Вопрос был прост, как выстрел в упор, а ответ на него требовал тактических расчётов, которые я обязан был сделать сейчас. Поймал себя на том, что в стратегических планах упустил эту важную деталь, потому что я предложил ей спуститься так, будто речь идёт о прогулке в булочную за хлебом, а между нами лежала полоса препятствий, где за каждым поворотом могла таиться смерть.

Между нами были бетонные марши, повороты, тёмные углы и десятки дверей, за которыми могла таиться та самая смерть, что ходит на двух ногах. Тишина в любой момент способна взорваться хрипом и скрежетом зубов. Если она пойдёт вниз одна, она останется один на один с неизвестностью, без прикрытия и без поддержки. Если из какой-нибудь квартиры вывалится сосед, я услышу шум, но реакция придёт позже, потому что звук имеет скорость, а смерть иногда успевает за одно движение, за один вдох.

Глава 14

Взять её за руку, провести вниз и закрыть за нами спасительную дверь, казалось простым решением, почти красивым джентельменским жестом, который сам собой просится в голову. Жест из прошлой жизни, где мужчина открывает перед женщиной дверь, подаёт пальто и делает вид, что мир держится на правилах приличия. Эта жизнь сгорела дотла в ярком пламени эпидемии, и вместе с ней привычка играть в благородство ради самого благородства. Как раньше, если и будет когда-нибудь, то ещё очень и очень нескоро.

В новой реальности в голове пульсировал вопрос, циничный и эгоистичный, как голая проводка в стене. Хочу ли я рисковать своей шкурой ради совершенно посторонней дамочки, которую я толком даже не знаю, и которая в лучшем случае станет напарником, а в худшем станет проблемой под моей же крышей.

Мысль не нравилась, но она была честной. Вот только, несвоевременной. Об этом мне надо было бы задуматься намного раньше.

Соседей я знал, но очень поверхностно. Я не стремился к общению, они — тоже. Все эти люди вставали в памяти как тени. Кивки в лифте, дежурные «здрасьте», приглушённые звуки скандалов или праздников за стеной, редкие встречи у почтовых ящиков с одинаковыми лицами, которые торопятся мимо.

Четыре года я культивировал одиночество и превратил квартиру в герметичную капсулу. Доставка еды. Удалённая подработка. Минимум контактов. Я смотрел на мир через стеклопакеты, как рыба из аквариума, и называл это безопасностью, потому что тогда безопасность означала только одно — не подпускать к себе никого близко.

Теперь безопасность приобрела иные пугающие очертания. Она пахла сталью, потом и кровью, а ещё подъездной гнилью, которую не перебьёшь никаким одеколоном. Она держалась на щели двери, на ремнях щита, на хвате трубы и на том, насколько тихо ты умеешь дышать.

О Даше я не знал ровным счётом ничего, и это раздражало сильнее всего. Она появилась в нашем доме недавно, полгода назад, может быть, год назад, и так и осталась в зоне «симпатичная, вежливая, незаметная». Я не знал её профессии, не знал темперамента, не знал привычек, не знал, умеет ли она молчать, когда нужно задержать дыхание, и умеет ли она слушать, когда вокруг тишина становится капканом. В стрессовой ситуации человек либо крошится, либо закаляется до булатного звона, и я не мог угадать, что она за материал.

Её вопросы про укусы и инфекцию всё же давали надежду. Она задавала их не для того, чтобы услышать успокаивающую сказку, а чтобы проверить реальность. Значит, она не витает в облаках и не ждёт спасателей с громкоговорителями. Она видела, читала, анализировала и понимает, что происходит. Это был плюс, и я держался за него, как за гвоздь в доске, когда вода в трюме поднимается.

Ещё один плюс был неприятным, но правдивым. Она боится меня, но это