Голод - Алексей Юрьевич Елисеев

запястьям. Бледная чистота и мелкая дрожь выдавали запредельный стресс. На запястье краснел след, и по этому следу я понял, что она долго сидела, обхватив колени руками, или держала себя за запястья, чтобы не сорваться. Никакой крови под ногтями. Никакой грязи, забившейся в складки. Никаких ран, спрятанных пластырем или повязкой.

— Подойди ближе к проёму, ключи не трогай, и повернись боком, — скомандовал я, потому что мне нужны были голые факты, и доверять ей на слово было бы глупо. — За цепочку не выходи, держись внутри.

— Зачем тебе это, Артём? Ты же видишь, я здорова, — выдохнула она едва слышно, и в вопросе было детское непонимание вместе с переживаниями.

— Затем, что я не хочу тащить в свою квартиру сюрпризы, — отрезал я, глядя ей прямо в расширенные зрачки. — Мне нужно быть уверенным, что я забираю человека, а не заражённую.

Слова были жестоки, но правда теперь не могла быть мягкой. Даша судорожно сглотнула, и я увидел, как под тонкой белой кожей шеи напряглись мышцы, проталкивая ком страха внутрь. Затем она повернулась, повинуясь моему приказу, и я приступил к осмотру, который в прошлой жизни выглядел бы унижением, а сейчас был единственной формой заботы и правилом существования. Взгляд скользил по её фигуре от плеч до колен, по бокам и по открытым участкам кожи, и я выискивал признаки болезни максимально скрупулёзно, ведь от этого зависела моя жизнь.

Я не увидел следов укуса или рваных борозд от когтей на обнажённых участках кожи. Бёдра были чисты, колени целы, кожа в порядке, и только дрожь сотрясала её тело без остановки. Так дрожит человек, который прожил всю жизнь в коконе безопасности и вдруг оказался по брови в зле, захлёбываясь и пытаясь не утонуть.

— Хорошо, — произнёс я, и собственный голос показался мне чужим. — Закрывай дверь, бери самое нужное и выходи ко мне быстро.

Она посмотрела на меня растерянно, и в её глазах читалась немая просьба «скажи, что делать», потому что страх был лучшим проводником контроля.

— Мне нужно с собой что-то взять? — осторожно спросила она.

— Воду бери, всю, что осталась, — начал я перечислять заранее продуманный ответ. В голове я несколько раз представлял этот момент встречи и определил наперёд то, что нужно будет спустить вместе с Дашей на второй этаж. — Еду бери, если она есть, даже остатки, если они годны. Телефон, зарядку. Выбери самый большой и крепкий нож, один или два, но не тащи всё подряд. Понадобится пакет или сумка, чтобы руки оставались максимально свободны. И делай всё быстро и тихо. Пять минут тебе на сборы. Потом уйду. С тобой или без тебя.

Она растерянно моргнула, и я увидел мучительную работу её рассудка. Сознание пыталось удерживать ужас, давить переживания, вспоминать, где что находится, обычно в такие моменты мозг начинает забывать даже самое элементарное знание, уже давно въевшееся в подкорку сознания, но тем не менее сейчас находящееся под блоком паники. Следить за дверью, и одновременно знакомиться и сканировать на предмет адекватного поведения меня — небритого грубого парня с окровавленным самодельным копьём из водопроводной трубы. Она кивнула отрывисто и нервно, а затем отступила вглубь квартиры, оставив дверь приотворённой на ширину цепочки. Я внутрь не вошёл. Остался на лестничной клетке, превратившись в слух, потому что мой вход в её квартиру ничего бы не добавил, кроме шума.

До меня доносились звуки её метаний. Скрипнула половица, и я понял, что она побежала на кухню. Звякнуло стекло, это она схватила бутылку. Шуршание полиэтилена подсказало, что пакет уже в руках. Споткнулась, задела стул, и этот звук ударил мне по нервам, потому что в обычной жизни он ничего не значит, а сейчас мог разбудить то, что недавно билось в двери этажами ниже. Я скрипнул зубами, накрыло бешенство. Мне хотелось, чтобы она двигалась бесшумно, как привидение, но в то же время я понимал, что тишина не даётся человеку, которого трясёт от страха.

Фоном, где-то в глубоких тёмных недрах бетонной громады, тихо гудел водопроводный стояк. Низкий утробный гул показался мне странным утешением, потому что он означал простое, наш дом ещё не умер окончательно, в его жилах ещё течёт вода, система, созданная людьми, и она пережила своих создателей хотя бы на сегодня точно. Я ловил этот гул, как ловят дыхание, потому что он давал иллюзию порядка и правильности.

В голову полезли непрошеные мысли. В прошлой жизни я бы сгорал от неловкости, стоя у чужой открытой двери и вслушиваясь в интимные звуки чужого быта. Думал бы о приличиях и о том, что обо мне подумают. В новой жизни приличия ушли первыми. Я думал только о том, что лишний звук — стук каблука или звон упавшей вилки — может разбудить заражённых, что недавно бились в двери этажами ниже, и от этой мысли меня снова накрывало раздражением, потому что страх остался где-то в прошлых днях. Сейчас на его место пришла злость и нервозность.

Даша вышла через минуту, а может, через пять — я не взялся определить точнее, потому что время в подъезде утратило линейность и стало растягиваться и сжиматься, как больная гармошка. Она появилась на пороге, прижимая к груди пакет и маленькую пластиковую бутылку с водой. Держала эту жалкую поллитровку обеими руками с таким благоговением, словно внутри плескалась последняя кровь человечества. На плече у Даши висела изящная дамская сумочка, совершенно неуместная среди грязи и опасности, смешная и трогательная.

Она переступила порог, закрыла дверь и трясущимися руками повернула ключ в замке, и этот звон показался мне слишком громким, хотя она старалась изо всех сил. Тут же, повинуясь безотчётному инстинкту, она прижалась ко мне. Слишком близко. Это не было кокетством, только чистый животный поиск защиты. Её мягкое тёплое тело искало опору рядом с тем, кто держит щит, и она пыталась раствориться в моей силе, спрятаться за чужой спиной от кошмара.

И вдруг я почувствовал, как она вцепилась в мой ремень. Ей нужно было физическое подтверждение, что она не одна в этой вселенной безумия. Было это так жалко и так искренне, что у меня внутри всё помутилось, а затем поднялась мутная волна раздражения вперемешку с жалостью. Жалость к ней. Злость на то, что она сейчас становится для меня гирей на ногах. Она задерживает меня, а задержка на лестнице — это лишнее время пока мы подвергаемся опасности.

— Даша,